Шрифт:
Она не смогла скрыть удивления. Существовало всего три способа расторгнуть брак. Один из них предлагала она сама. Остальные…
— Аннулирование брака невозможно, — сказала она, ненавидя ту печаль, что невольно прорвалась в её голосе. Ей была невыносима сама мысль о том, что он мог попытаться добиться именно этого. Ведь у них был…
У них был ребёнок.
Теперь он встретил её взгляд.
— Я не говорил об аннулировании.
— Значит, ты собирался объявить меня умершей.
Эта мысль, разумеется, приходила ей в голову. По ночам, когда она размышляла о том, что Малкольм, возможно, всё-таки захотел наследника. Что он мог передумать. Что другая женщина и другая семья могли показаться ему желанными.
Чтобы расчистить дорогу новому наследнику, существовал лишь один способ. Не считая того, что она была жива. И ещё одной маленькой проблемы.
— Через четыре года? — уточнила она.
По закону должно было пройти семь лет, прежде чем человека можно было объявить умершим.
Малкольм отвёл взгляд.
— А, но у тебя достаточно денег и власти, чтобы обойти такую мелочь, как течение времени, не так ли, герцог?
Он прищурился.
— Ты говоришь так, словно сама не собираешься использовать те же деньги, чтобы убедить парламент разрешить нам развод. Удовольствие, обходящееся баснословно дорого. Сколько таких разводов было одобрено? Двести пятьдесят? За всю историю?
— Триста четырнадцать, — поправила Сера. — И, по крайней мере, к концу моего плана мы оба останемся живы.
Она чуть склонила голову.
— Или мне суждено было вскоре умереть? И мне повезло вернуться до летних каникул парламента, а не после? Чтобы, когда депутаты вернутся отдохнувшими и полными сил после летнего безделья, они могли бесследно убрать одну герцогиню и освободить место для другой?
— Теперь это уже не имеет значения, не так ли? — произнёс он с таким спокойствием, что ей захотелось взорваться.
Но не должно было. У неё была одна цель — «Поющий воробей», её таверна. А вместе с ней — деньги, свобода и будущее. Ничего из этого не могло принадлежать ей, пока он не отпустит поводья.
— Так приступим, Сера. Какова причина расторжения нашего некогда легендарного союза? Оснований для развода немного. Что ты собираешься предъявить? Скажешь моим коллегам, что я был с тобой невыносимо жесток? Объявишь всему Лондону, что я безумен? Может, заявишь, что тебя вынудили выйти за меня замуж?
Он презрительно усмехнулся.
— Нет. Все знают, что ты согласилась совершенно добровольно. Да ты едва ли не вприпрыжку бежала к алтарю, чтобы заковать себя в цепи брака со мной.
— Какой же глупой девочкой я была! — огрызнулась она. — Это случилось до того, как я узнала правду.
Он прищурился.
— И что же это за правда?
Что ты никогда меня не хотел. Что титул значил для тебя больше, чем наше будущее. Что мы никогда не станем друг для друга чем-то большим, чем мимолётный миг. Что тебе будет всё равно, когда наша семья станет невозможной.
— Это не имеет значения.
— Я никогда тебе не лгал, — сказал он.
Эти слова эхом отозвались в её памяти, вернув её на несколько лет назад.
Ты лгал.
Она до сих пор слышала их так ясно, словно он произнёс их вчера, а не три года назад, когда отказался её слушать. Когда не захотел верить.
Потому что она не лгала. По крайней мере, тогда, когда это действительно имело значение.
Серафина вскинула подбородок, одновременно бросая ему вызов и защищаясь от него.
— В этом, муж мой, ты как раз заблуждаешься.
Он поставил тяжёлый стакан на стол с угрожающим стуком и направился к ней. Единственным признаком раздражения была дёрнувшаяся мышца на его щеке.
Сера заставила себя дышать ровно, успокоить сердце. Она именно этого и добивалась — хотела вывести его из себя, заставить нервничать, сделать так, чтобы он мечтал о её исчезновении. Чтобы сам захотел дать ей то, чего она просила. Чтобы отпустил её на свободу.
Она заранее продумала каждый шаг. Знала, что приедет сюда. Знала, что будет раздражать его, чтобы он провёл лето с самым неприятным из возможных впечатлений о ней.
Просто она не ожидала, что воспоминания о нём окажутся для неё такой ловушкой.
— Я ничего не забыл, Серафина. Ни единого мгновения. И ты тоже.
Он приблизился, и она не смогла удержаться от шага назад — к подоконнику, за которым раскинулся весь Лондон, город, склонявшийся перед Малкольмом так же, как когда-то склонялась перед ним она.
Серафина глубоко вдохнула, отказываясь позволить ему запугать себя.
Но он и не запугивал её.
Он делал нечто гораздо худшее.