Шрифт:
Мне нечего возразить. Раньше я никогда не смотрела на это так.
Зато теперь смотрю.
В голове на мгновение вспыхивает ужасная картина другой реальности, в которой у меня все получилось: я сохранила Дрисколлу жизнь, позволила ему удалить сирабракс вместе с моим охотничьим геном, а затем на собственном горьком опыте узнала весь ужас того, о чем говорит Дикон. Как я могла так долго оставаться слепой?
Почему-то я вспоминаю Кинжал эона. Третий клинок из отцовского набора, когда-то принадлежавший моей бабушке. Вспоминаю гибкого, смертоносного ягуара, рожденного убивать, но защищающего своих детенышей. Вспоминаю всех, кого спасла благодаря тому, кто я есть. И не только из чувства долга, но и из-за радости убийства. Дикон говорил мне об этом еще несколько недель назад в Поместье. Что я охочусь из чувства долга, а не ради удовольствия.
Ты хороша в своем деле, а дело твое приносит удовольствие.
Он снова откидывается на стену чулана.
— Хватит этого унылого, полного жалости к себе принятия собственной сущности. Тебе нужна тройная доза реальности. Тебе повезло. Ты одарена. Ты способна двигаться, думать и существовать лучше, дольше и быстрее остальных. И ты — по какой-то непонятной причине — предпочитаешь использовать все звезды и магию в своей крови, чтобы помогать другим.
Клянусь, в темноте я слышу, что его сердце бьется громче, чем минуту назад.
— И да, быть охотницей — значит испытывать боль, страдания и ужасы, которые невозможно вообразить. Но это еще и нечто потрясающее. Ты потрясающая, Вив. Мой брат никогда тебе этого не говорил? Когда ты ныла и жаловалась на то, кто ты есть?
Он проводит ладонью по лицу.
— Блядь. Как вообще возможно, что ты нравишься мне больше, чем самой себе? Даже по-моему, это ненормально.
Мы долго сидим в напряженном молчании. Все сказанное им кружится в голове и отзывается гулом в груди. Он прав. Каждый раз, когда я делилась чем-то подобным с Ридом, он лишь соглашался. Разделял мое одиночество и стыд. Он ненавидел демонов, хотя сам был одним из них. Посвятил жизнь их истреблению. Учил охотников убивать себе подобных. Наконец я встретила человека, который понимал, через что я прохожу. Но он ни разу не сказал, что мне вообще не следовало через это проходить.
— Наверное, я никогда не смотрела на это с такой стороны. Моя семья… Мама, сестра. Они ненавидят меня за то, кто я есть, даже если сами этого не понимают. Это здорово мне голову испортило.
— Тогда расскажи им.
— Расскажи? Что я охотница? Они меня в психушку упекут.
Не говоря уже о политике абсолютной нетерпимости Старейшин. Фиона предупреждала меня в начале года, когда мы привели Пенни в университет: если Цитадель узнает, что кто-то из лимантрийцев раскрыл смертному наше существование, наказанием будет смерть.
Дикон лишь пожимает плечами.
— Дай им возможность увидеть все, что ты делаешь.
Это за пределами моего воображения. Я даже не упоминаю запрет. Прекрасно знаю, что Дикон Грейвхарт думает о правилах. И о Старейшинах.
Вместо этого говорю:
— Они будут меня бояться.
— Тогда знаешь что?
Когда его глаза встречаются с моими, в них пылает что-то горячее.
— Значит, они, блядь, тебя не заслуживают.
На мгновение я теряю дар речи. Откуда у него такая уверенность, что я вообще чего-то стою? Почему он настолько убежден, что я смогу прожить без них?
Наконец Дикон резко выдыхает.
— Когда мы выбрались из ада, я не хотел иметь с отцом ничего общего. Хотя он был богат, а у меня не было ни гроша, ни крыши над головой, ни человека, к которому можно было…
Дикон качает головой. Он выглядит совершенно измученным.
— Хочешь прилечь? — спрашиваю я.
В моем предложении нет никакого намека, и я благодарна, что он не воспринимает его иначе.
Дикон с легкостью поворачивает свое огромное тело и ложится рядом с моей импровизированной постелью, подложив под голову скомканную белую футболку вместо подушки. Я подвигаюсь, освобождая ему место, хотя сама продолжаю сидеть, прислонившись к стене. Но здесь тесно. Запах его кожи заполняет мои чувства. Как и исходящее от него тепло. Я беру подушку, на которую опиралась, и крепко прижимаю к груди, словно она способна подарить мне хоть какое-то успокоение.
— Я мог пойти к нему, — говорит он, глядя в потолок чулана. — Но одна мысль о том, чтобы попросить у отца хоть что-нибудь, вызывала тошноту. Я всю жизнь был от него зависим. Боялся его. Ненавидел. До ужаса боялся стать таким же…
Он сглатывает, и я наблюдаю в полумраке, как движется его горло.
— Я построил все сам. Под вымышленным именем, чтобы он даже не узнал, что мне удалось выбраться из ада…
— Белый Олень.
Один уголок его рта приподнимается.
— Когда мы плавали по Индийскому океану, это звучало не так театрально.
— Не ври. Ты обожаешь драму.
Он хрипло, устало смеется.
— Мой отец умер, думая, что я все еще там, внизу, страдаю. А я тем временем сколотил состояние для себя и тех, кто мне дорог. Он так и не получил надо мной власти. И это стоило всего.
Дикон так и не вступил в Выводок. Несмотря на то что, как Рид рассказывал мне много ночей назад, их отец только об этом и мечтал для своих сыновей. Не могу представить, сколько силы потребовалось, чтобы отказать такому человеку.
Интересно, не эту ли тайну Рид хранил ради Дикона. Не говорил их отцу, что брат сбежал.