Шрифт:
Джеймс: Мне очень жаль, Мэдди. Прости, что тебе приходится через это проходить. Я рядом, если тебе понадобится что угодно.
Он не пришел в ресторан. Он сказал, что всегда будет рядом, а потом его не оказалось. Его причины, его объяснения… Сейчас они почти ничего не значат. Не тогда, когда я даже не чувствую собственного сердца.
Я, впрочем, и не ожидала, что он останется. Я справлюсь без него.
А вот хочу ли я этого?
Я не говорю ни слова, но брат все равно заходит в комнату и закрывает за собой дверь.
Меня это не волнует. Сейчас меня вообще ничего не волнует.
Сэмми не говорит. Он просто ложится рядом со мной поверх одеяла и берет мою руку в свою — татуированную, теплую.
Телефон снова подает сигнал. Я игнорирую его.
Брат сжимает мои пальцы.
Через пять минут, или, может быть, через пять часов, он спрашивает:
— Как ты себя чувствуешь?
— Пусто.
И на этом все.
Следующей дверь в мою спальню открывает Лайла. Как и ее отец, она ничего не говорит, просто подходит к нам. И когда моя племянница — этот маленький человечек, ради которого я без колебаний отдала бы жизнь, — обнимает меня за шею и прижимается щекой к моей, я ломаюсь.
Слезы льются, но в них нет имени моего отца.
Я плачу о человеке, которого хотела, которого мне было нужно, но которого я так и не получила.
Я плачу из-за Лайлы, у которой есть потрясающий отец, любящий ее больше жизни, и плачу потому, что никогда не хочу, чтобы она его потеряла.
А потом я плачу, потому что ненавижу плакать по отцу — по этому отвратительному человеку, который не заслуживает ни капли моей печали.
— Плакать — это нормально, Мэдси, — успокаивает меня Лайла, будто читает мои мысли. Учитывая, кто ее мама, я бы совсем не удивилась.
Я слышу, как брат целует ее в макушку.
— Дай мне немного поговорить с тетей, солнышко.
— Хорошо, папа. — Она вытирает мои слезы поцелуями. — Я люблю тебя, Мэдси. Ты у меня самая любимая.
Из меня вырывается что-то среднее между всхлипом и смешком.
— Я люблю тебя больше всех, Лайла.
Одарив меня последним поцелуем в щеку и еще одним — брата, она выбегает из комнаты и закрывает за собой дверь.
Я устраиваю голову в ложбинке между рукой Сэмми и его грудью и замираю в тишине.
— Я не хочу плакать по нему, — наконец выдавливаю я. Голос звучит хрипло и неправильно, и мне противна эта слабость.
— Если будешь — это нормально, — говорит он, но легче от этого не становится.
Наша последняя встреча не дает мне покоя. Я увидела его впервые за семнадцать лет на темной парковке, после того как он неделями меня преследовал, и теперь я больше никогда его не увижу.
Потому что он мертв.
Мой отец мертв. Мой отец мертв. Мой отец мертв.
— Он… — начинаю я, хотя не хочу поднимать эту тему, но сейчас или никогда. Сейчас, когда сердце ничего не чувствует и, значит, выдержит боль. — Он сказал, что вернулся много лет назад. Сказал, что ты не позволил ему со мной увидеться.
Я чувствую, как подо мной напрягаются мышцы брата.
— Так и было. — Пауза. — Тебе было около семи. Он пришел в тату-салон и потребовал встречи. Он был пьян, а может, и под чем-то еще, и я послал его к черту. Угрожал. Он ничего не мог сделать, потому что у меня была опека над тобой, так что больше он и не пытался.
Я киваю, прижимаясь к его груди.
— Я… я на тебя не злюсь. Ты поступил правильно.
Губы брата едва касаются моего лба.
— Я поклялся заботиться о тебе в тот самый день, когда ты родилась. А этот человек потерял право видеть тебя, когда ушел. Когда он вернулся… было видно, что с ним все плохо. Он был не в порядке с головой, и я отказался показывать тебя ему в таком состоянии. Может быть, если бы обстоятельства были другими…
Он проводит рукой по темным волосам и тяжело вздыхает.
— Ты поступил правильно, — повторяю я, и не только чтобы его утешить. Где-то глубоко внутри я знаю: отец использовал бы возможность увидеться со мной, чтобы снова причинить мне боль.
— Спасибо, что понимаешь. Для меня это очень важно.
Это ужасно. По-настоящему ужасно, что мой брат, которого собственный отец бросил еще до его рождения, был вынужден видеть, как бросают и его младшую сестру. И так больно, что Сэмми, человек с одной из самых красивых душ, какие я когда-либо встречала, проходит через этот кошмар вместе со мной.
— Я ненавижу плакать по нему, — шепчу я. — Я ненавидела его, Сэмми. Я ненавижу его.
Я разваливаюсь в его объятиях, но он рядом, чтобы собрать меня по кусочкам. Он всегда рядом.
Теперь, когда я начала говорить, меня уже не остановить.
— Это делает меня плохим человеком — ненавидеть его после смерти? Плохой дочерью? — спрашиваю я, не уверенная, хочу ли услышать ответ. Я всхлипываю, но слезы не вытираю. — Неправильно ли то, что я не чувствую разницы, даже теперь, когда его нет? Его не было рядом раньше, и теперь его тоже никогда не будет.