Шрифт:
Это кошмар. Ты просто уснула и вот-вот проснешься.
Только когда ногти впиваются в ладони от того, как сильно я сжимаю кулаки, а реальность никуда не девается, до меня доходит: этот момент и правда мой самый страшный кошмар, оживший наяву.
— Мэддисон? Это правда ты? — спрашивает мужчина передо мной, даже не пытаясь выйти из машины.
Я забыла, как звучит его голос, и при виде человека, которого считала мертвым, по спине пробегает тревожный холодок.
Он вел себя так, будто я для него умерла.
Мое имя гнило и неправильно звучит из его уст, и я молчу.
Моя голова застыла во времени, пленница последнего воспоминания об отце. Он кричит на маму, думая, что я сплю. Отталкивает ее от двери. Она падает на пол — раненая, напуганная, растерянная. Его взгляд на мне, когда он уходит.
Руки Джеймса обхватывают меня за талию, он прижимает меня к себе. Я онемела, но все равно чувствую его тепло. Чувствую, как его беспокойное дыхание касается моей спины.
— Кто это?
В любых других обстоятельствах его ладони на моем животе заставили бы меня растаять, но сейчас мне просто плохо. Меня тошнит от жизни в бесконечном кошмаре, который я сама для себя создала.
— Я видел тебя на днях, — усмехается Пит, обращаясь к Джеймсу у меня за спиной, словно мой отец вообще имеет право находиться рядом со мной.
Нет.
Ни черта не имеет.
Прошло семнадцать лет, а он все такой же отвратительный, каким я его помню.
— Ты что, парень моей дочери или еще какая-то хрень? Ты разве не староват для нее?
— Я не твоя дочь, — выплевываю я, игнорируя его домыслы. У него нет права спрашивать. Нет права смотреть на меня после всего этого времени.
Сэмми пытался, правда пытался не допустить именно этого, но ту жгучую ненависть, которую я чувствую к отцу, я никогда не поставлю в вину старшему брату. За все отвечает только вон тот скунс передо мной. Без обид к скунсам.
— Еще как моя, детка, — он переводит взгляд на меня.
Я выпрямляюсь чуть выше, не желая, чтобы он видел, как меня выбивает из равновесия его пристальное внимание.
— Четыре года тебя растил. Семнадцать лет тебя искал.
Растил меня?
Обычно спокойный омут злости в самой глубине моего живота — тот самый, что рос и рос с тех пор, как я стала подростком и наконец поняла, какие карты мне достались, — с ревом оживает.
— Растил меня? — я сухо усмехаюсь, и этот звук делает меня совсем не похожей на саму себя. Я превращаюсь в холодное, жестокое, беспощадное существо — полную противоположность той женщине, которую мой брат так отчаянно старался вырастить. Но потом я смотрю на мужчину передо мной, и чувство вины исчезает. — Да у тебя наглости хоть отбавляй, если ты вообще осмеливаешься так говорить.
Мой отец хмурится.
— Следи за языком…
— Закрой рот, — рычу я, и тот хрупкий контроль над рассудком, что у меня еще оставался, стремительно ускользает.
— Эй. Давай успокоимся, ладно? Он того не стоит, — тихо говорит Джеймс мне на ухо, крепче прижимая меня к себе. Потом он обращается к отцу через мое плечо. — Она не хочет тебя видеть. Убирайся отсюда к чертовой матери, пока я не вызвал полицию.
Но отец даже не смотрит на него. Он не дает мне роскоши уйти от его жесткого взгляда.
— Мэдди, послушай меня.
— Мне нечего тебе сказать, Пит.
Я прекрасно осознаю, что меня трясет и я не могу нормально дышать. Я не хочу, чтобы он знал, какое влияние имеет на меня. Он этого не заслуживает, и я ненавижу себя за то, что мне вообще любопытно, что он скажет после стольких лет. Мне не должно быть интересно, черт возьми.
Он нас бросил. Бросил меня, когда я была ребенком, когда маленькой девочке отец нужен больше всего, по причинам, которых я так и не узнала. И хочу ли я знать их сейчас? Да и имеют ли они значение?
Я выросла с крышей над головой, с едой на столе и с любовью, о которой нельзя было и мечтать. Я счастлива, любима, окружена заботой. Мне не нужен он, и никогда не будет нужен.
— Я пытался вернуться, ты же знаешь, — продолжает он, игнорируя меня.
Я качаю головой и молю богов, в которых даже не верю, сдержать слезы.
— Мне все равно.
Правда. Когда-то мне было не все равно — тогда, когда я была достаточно наивной, чтобы верить, будто отец ушел, потому что любил меня. Как и мама, я думала, что он хотел, чтобы я росла с братом, потому что это был мой лучший шанс на нормальное детство.
Но это чушь.
Пит ни разу не оглянулся — ни разу за семнадцать лет. Годы назад, когда я еще была готова дать ему право на сомнение, я убеждала себя, что он ушел, потому что любил и уважал меня настолько, чтобы не причинять боль, зная, что не может быть тем отцом, который мне нужен.