Шрифт:
— Можно сменить упражнение? — осмеливаюсь спросить я после десяти минут на этой идиотской платформе, больше не в силах это выносить — без всякого каламбура.
Я слегка сгибаю колени, чтобы не потерять равновесие, и, когда его внимание переключается на это движение, мысленно проклинаю себя.
— Я бы не советовал, — отвечает он, — вам явно нужно поработать над равновесием.
Явно? Явно?
А, вот оно как. Ладно.
Я прикусываю язык, заставляя словесную отповедь захлебнуться еще в горле, и молчу. Битва проиграна. Впрочем, она с самого начала была нечестной.
Да, он физиотерапевт, и да, он знает лучше, но… Всегда ведь есть это «но».
Но ты неудачница.
Но ты сама в этом виновата.
Но ты больше никогда не будешь танцевать так, как раньше.
Но ты никогда не попадешь в TNB*, потому что упустила свой единственный шанс. (*The National Ballet («Национальный балет»)
Но. Но. Но.
Этот список бесконечен и, кажется, никогда не закончится.
В левом ухе начинает звенеть, и все движение в голове будто упирается в красный свет.
Грудь сжимает, воздух словно выкачивают из легких, желудок сводит.
Тошнота накрывает внезапно.
За долю секунды до того, как я теряю равновесие и окончательно порчу себе жизнь, сильные руки сжимают мои предплечья и удерживают меня.
— Мисс Стивенс?
Я знаю этот голос.
Хрипловатый, отдаленный — я уже слышала его раньше.
Я цепляюсь за него дрожащими руками и рваными вдохами, надеясь, что этот звук выведет меня на поверхность.
Глаза у меня открыты, но взгляд расфокусирован, я ничего не вижу.
Ты никогда не восстановишься. Ты больше никогда не будешь танцевать. Все исчезает. Все уходят, потому что ты недостаточно стараешься…
— Слушайте меня, — снова приказывает голос. Туман рассеивается ровно настолько, чтобы я могла послушаться. — У вас кружится голова, но с вами все в порядке.
Кружится голова? Это так называется это ощущение пустоты?
Будто последние несколько минут были всего лишь плодом моего воображения, тьма отступает разом. Зрение снова фокусируется, я различаю ослепительно яркий свет кабинета и реальность обрушивается на меня.
Я в клинике.
Руки, которые держат меня, — мужские, большие, сильные и твердые.
— Осторожно, — говорит тот же голос, и мой мозг наконец складывает недостающие кусочки.
Я моргаю, поднимая взгляд на доктора Симмонса. В горле сухо, язык словно из наждака, и я не могу сглотнуть. Когда я опускаю глаза, понимаю, что уже стою на полу, а не на платформе BAPS.
— Что…
— У вас была паническая атака.
Паническая атака?
Нет. Со мной такого не бывает. Не с тех пор…
— Садитесь.
Доктор Симмонс усаживает меня на стул с такой бережностью, что хочется расплакаться. Через мгновение он возвращается с бутылкой воды.
— Вот. Выпейте.
На автопилоте я делаю, как он говорит. Холодная вода стекает по горлу, размывая ком, который мешал дышать, и я не успеваю опомниться, как выпиваю все до дна.
— Еще хотите? — спрашивает он.
Я качаю головой, по-прежнему глядя куда-то в белую стену перед собой. Слышу, как он возится в кабинете, что-то перекладывает, но не нахожу в себе сил повернуть голову или поднять глаза.
— Я сейчас вернусь.
Он исчезает у меня за спиной, и я понимаю, что он вышел, когда дверь открывается и закрывается. Возможно, я бы сочла это неуважением, оставить меня одну после панической атаки, если бы не была уже настолько… настолько вымотанной.
Я ужасно скучаю по брату. От одной мысли о том, что его больше нет рядом, что сегодня он не заедет за мной в клинику и не приготовит ужин, у меня наворачиваются слезы.
Я могла бы вернуться с ним и Грейс в Уорлингтон. Там мне нашли бы другую клинику, и я была бы дома, рядом с Лилой.
Ты взрослая. Перестань бегать к брату по любому поводу. Он и так сделал для тебя достаточно.
Дверь снова открывается, шаги приближаются, и доктор Симмонс снова появляется передо мной. На этот раз в его руках кое-что есть.
— Надеюсь, у вас нет аллергии на орехи, — говорит он, протягивая мне пакетик с миндалем.
Руки у меня слегка дрожат, когда я беру его.
— Откуда они у вас?
— Они мои.
Я резко поднимаю на него глаза.
— Можете взять. Я все равно всегда беру с собой больше перекусов, чем съедаю.