Шрифт:
— Не могли бы вы… — начинаю я, умирая от стыда. Он смотрит на меня с недоумением, и я киваю подбородком в сторону этой дурацкой подставки. — Чтобы спуститься.
Он приносит подставку и снова подает мне руку.
Не смотри на его мышцы. Даже не вздумай.
Я смотрю. Еще как смотрю. И жалею об этом совсем чуть-чуть.
Когда я уже стою самостоятельно и снова держу костыли, он возвращается к столу.
— Вам следует как можно больше отдыхать, поэтому пока избегайте выходов без острой необходимости. Иначе восстановление может затянуться.
От одной мысли о том, что я могу сорвать реабилитацию, дыхание сбивается. Что тогда будет? Я… Господи, неужели я больше никогда не смогу танцевать?
— Позже сегодня утром я отправлю вам письмо со списком рекомендаций по уходу и планом лечения на ближайшие недели, чтобы вы знали, чего ожидать.
Я сглатываю.
— Хорошо. Спасибо.
Впервые с момента, как мы вошли в эту комнату, он смотрит на меня. По-настоящему смотрит. Возможно, мне кажется, но напряжение в его челюсти исчезает, а голос звучит мягче, когда он говорит:
— Берегите себя, мисс Стивенс. Увидимся завтра в девять.
Глава 4
Джеймс
Капля пота скользит по шее, когда ноги отбивают на беговой дорожке быстрый, ровный ритм. Консоль показывает, что я давно перевалил за привычные тридцать минут, но я продолжаю бежать. Жалкая попытка выбросить из головы вчерашний день.
За пять лет работы физиотерапевтом я видел сотни пациентов — в самых разных физических и эмоциональных состояниях: бодрых и мотивированных, спокойных и молчаливых, уставших и раздраженных. Но человека, выглядевшего абсолютно сломленным, я не видел ни разу.
До нее.
Часы на дальней стене зала сообщают, что до начала смены еще полтора часа, а я даже не успел принять душ и накормить двух доморощенных гремлинов наверху. Чувствуя внутри все ту же беспокойную дрожь, я нажимаю кнопку остановки, вытираю полотенцем лицо и шею и направляюсь к лифтам.
Встроенный тренажерный зал и вид на город из моей квартиры — вот что много лет назад склонило меня к этому месту. В такие моменты, когда в голове слишком шумно, а расписание не позволяет потеряться в суетливых улицах Норкастла и даже добежать до ближайшего зала в паре кварталов, я понимаю, что сделал правильный выбор.
Стоит мне открыть входную дверь, как на меня обрушивается громкое, возмущенное мяуканье.
Еще одно правильное решение.
— Эй, эй. — Я закрываю дверь и иду к шкафу с кормом, осторожно, чтобы не наступить на них, пока они кружат у моих ног. — Спокойнее, тигры. Я покормил вас перед залом. Давайте без драмы, ладно?
Мяуканье не стихает — недвусмысленное «заткнись и корми нас снова, папаша».
— Ладно, ладно.
Я беру сухой корм Шэдоу и влажный для Миста — он родился с заболеванием зубов, и ветеринару пришлось удалить ему все зубы, кроме клыков, вскоре после того, как я забрал его из приюта два года назад. Он до сих пор каждый день дерется с братом, которого я взял тогда же, потому что они жили в одном приюте, и ест отлично, так что, похоже, свое состояние его нисколько не смущает.
Шэдоу трется черной шерстью о мою ногу, когда я приседаю, наполняя миски.
— Вот так. — Я чешу его за ухом и выпрямляюсь. — Все готово. Лоток почищу перед выходом.
Возможно, то, что я веду односторонние беседы с котами, — ранний признак того, что я схожу с ума. Определенно это знак, что мне стоит чаще выходить из дома и проводить время с людьми, которые не Грэм и не мои пациенты, но мне все равно.
Мне все равно уже давно — по причинам, о которых я не хочу думать сегодня. Да и вообще никогда.
Убедившись, что лоток чист, а в фонтанчике достаточно воды, я быстро принимаю душ, одеваюсь, беру ключи и еду в реабилитационный центр.
Она — мой первый пациент сегодня.
Мозг цепляется за этот, казалось бы, незначительный факт на протяжении всей двадцатиминутной дороги, пока я здороваюсь с персоналом, пока подготавливаю оборудование, пока открываю ее карту на компьютере.
Мэддисон Стивенс. Двадцать один год. Балерина. Задний импиджмент голеностопного сустава.
В карте не указано, как она отключилась, осознав, что не может сама забраться на кушетку, как у нее дрожала рука, когда она держалась за мое предплечье, как ясно было, что просьба помочь спуститься далась ей через силу.
Утренняя тренировка не помогла ни черта — в голове по-прежнему слишком шумно.
Часы показывают пять минут до ее прихода, и я напоминаю себе взять себя в руки. Во время магистратуры я специализировался на реабилитации спортивных травм — призвание, которое я прочувствовал до костей после того, что произошло. Наверное, дело в этом, в напоминании о том, что я…
Стук в дверь кабинета обрывает мысль прежде, чем она успевает сорваться в штопор.
— Войдите, — отзываюсь я, и голос звучит слишком жестко, слишком официально. Я не утруждаю себя тем, чтобы это исправить.