Шрифт:
Первое, что привлекает мое внимание, — ее длинные каштановые волосы, заплетенные в косу и перекинутые через плечо. Она заходит, опираясь на костыли.
— Доброе утро. — Она улыбается, но улыбка не доходит до глаз. — Я сегодня немного раньше. Надеюсь, ничего страшного. Брат решил, что с пробками будет хуже.
Какая-то часть меня задумывается, почему именно брат ухаживает за ней во время травмы, а не родители. Тот высокий, татуированный мужчина, который был с ней вчера, выглядел лет на сорок. Ей двадцать один — разница между братьями и сестрами внушительная. Интересно, что к этому привело, и где их родители…
Не твое, черт возьми, дело.
— Все в порядке. — Я надеваю очки, когда она подходит к столу. — Вы получили мое письмо с планом лечения?
— Да, спасибо. Оно было очень… эм… информативным. — Она делает паузу. Мой взгляд прикован к ее карте, которую я бессмысленно пролистываю с самого утра, но я знаю, что она не закончила. И я прав. — Значит, шесть недель восстановления.
В ее голосе слышится что-то еще. Что-то очень похожее на неуместную надежду. Замаскированная просьба сказать, что нет, шесть недель — это слишком долго, что она будет в порядке через две. Что ей не стоит переживать из-за голеностопа, потому что она очень скоро вернется на сцену, будто ничего и не случилось.
Но я не могу.
— Шесть недель, если все пойдет хорошо, — подтверждаю я, кивая и не упуская того, как у нее перехватывает дыхание. — Давайте начнем, мисс Стивенс. Подойдите к этой стене и снимите обувь, пожалуйста. Носки можно оставить.
Я указываю на стену рядом со столом. Она следует моему указанию, заметно сомневаясь, но делает, как я сказал. Когда она снимает обувь и ставит костыли у кушетки, я подхожу и встаю рядом.
— Сегодня мы поработаем с изометрическим удержанием. — Я почти уверен, что она понятия не имеет, о чем я говорю, — и это не ее задача. Но мне всегда казалось неправильным не объяснять пациентам, что именно мы собираемся делать, поэтому я продолжаю, несмотря на ее растерянный взгляд. — Видите вон ту подставку? — Я киваю на низкую черную ступеньку у стены. Она кивает в ответ. — Мы будем использовать ее, чтобы включить мышцы.
Ее нервные пальцы теребят кончик косы.
— Это будет больно?
— Не должно. — Судя по легкой морщинке на лбу, она мне не особо верит. — Возможны судороги, но это совершенно нормально.
— Хорошо, — бормочет она, глядя на подставку. — И… мне просто на нее встать?
— На подставке должны быть только кончики стоп — пальцы и примерно два с половиной сантиметра за ними.
Она осторожно делает шаг, потом еще один, пока не оказывается наверху, упираясь ладонями в стену.
— Так?
Я отвожу взгляд от того, как она нервно прикусывает губу.
— Да.
Слова звучат неожиданно грубо, и мне приходится прочистить горло, прежде чем продолжить.
— Не давите слишком сильно. Просто стойте ровно, в нейтральном положении. Держите тридцать секунд.
Мы повторяем упражнение четыре раза, и я убеждаюсь, что голеностоп реагирует хорошо. То, что она не жалуется, тоже говорит о том, что пока все в порядке.
— Хорошо, теперь сделаем на одной ноге.
Она резко поднимает голову, глаза широко распахнуты.
— На одной ноге?
— Все будет нормально, — успокаиваю я, замечая, как она на мгновение теряет равновесие, прежде чем удержаться. — Я здесь, мисс Стивенс. Я не дам вам пострадать.
Ее темные глаза задерживаются на моем лице на секунду дольше, чем нужно, будто она ждет божественного подтверждения моих слов, а потом она кивает.
— Снова тридцать секунд?
— Давайте по минуте. Повторим три раза.
Ее едва заметная ухмылка застает меня врасплох, и я не могу отвести взгляд от уверенного изгиба ее губ. На этот раз она выглядит искренней.
— А если я скажу, что предпочла бы сесть и ничего не делать до конца сеанса? Вы бы позволили?
— Если вас это утешит, — начинаю я, скрещивая руки, пока она удерживает равновесие на одной ноге, — позже у нас будут упражнения сидя. Работать буду я, так что можете просто безучастно смотреть в стену, если захотите.
— За это я оставлю вам отзыв на пять звезд, — в ее голосе странным образом смешиваются усталость и поддразнивание. — Минута уже прошла?
Я смотрю на часы.
— Прошло десять секунд.
Тихий стон срывается с ее губ, но больше она ничего не говорит. Между нами повисает тишина, и хотя во время сеансов я никогда не бываю разговорчивым, сегодня мне хочется, чтобы она сказала хоть что-то. Мысль, тревогу — что угодно.
Что за черт я несу?
— Теперь меняем ногу, — говорю я, когда минута заканчивается.
Когда она смотрит на меня, на лице написана неуверенность.
— Это травмированный голеностоп.
— Я в курсе. — Мой голос — холодная, жесткая маска. — Одна минута.