Дознание было смыслом его жизни, тут нечего юлить даже перед собой. В столице криво почти всё, от мостовых до совести, отчеты там переписываются задним числом, а очевидцы к утру вспоминают события наоборот. Министры меняются, кривизна остается. Путь Порядка жег его за всё это без передышки, зато в разъездах, в живом деле, дышалось легче, и какое бы безобразие ни творилось наверху, он находил в службе отдушину, ради которой стоило подниматься с постели.

Воевать приходилось не только с преступниками, с ними как раз было понятнее всего, они хотя бы не прикрывались уставом. Добрую долю сил съедали свои, подчиненные, торговавшие протоколами, и начальство, у которого эти протоколы терялись в подходящий момент. Тридцать лет на два фронта, и он устал. Признаться в этом оказалось проще, чем он думал, всему на свете однажды приходит конец, и службе тоже.

Лоран вспоминался без злости. Пришел в дознание совсем юнцом, глазастый, упрямый, уложения зубрил ночами и вышел первым по выпуску, а главное, был честным до неудобства, каждую бумагу выверял, каждого свидетеля дослушивал, даже когда этого не требовал никто. Купили? Нет, в подкуп Корш не верит. Деньгами такого не взять, недаром он ставил на парня все последние годы. А вот страхом взять можно. Запугали, тут и гадать нечего, и когда большой род вежливо справляется о здоровье матери, любые инструкции перестают работать.

Увы, рыба гниет с головы, и дознание не исключение. Приказ он перечитал дважды, слог ровный, ни одной лишней буквы. Дело передать, дознавателя отстранить. Материалы господин министр берет под личный контроль, и в переводе с канцелярского это означает, что бумаги лягут в нужный стол и из него уже не выйдут.

Предательство сидит не в Северане и не в проезжей карете, а наверху, в высоком кабинете с мягкими креслами, и бороться старыми методами смысла нет, рапорты и жалобы поедут туда же. Вот только можно придумать и новые, и чем дольше Корш крутил эту мысль, тем меньше в ней слышалось стариковского упрямства.

Да и что ему теперь столица? Дома как такового там нет, комната, где он ночевал между командировками, не в счет, родни не осталось тоже. Выходит, держала его одна служба, а она пылит сейчас по дороге на юг вместе с опечатанными конвертами.

Кареты тем временем доползли до поворота и одна за другой канули за лес, а мысли всё тяжелели. На письмо он больших надежд не возлагает. Догадок туда не вписал принципиально, хотя их накопилось на отдельную телегу, только факты с неопровержимыми доказательствами и то, чему был свидетелем сам.

Впрочем, и этого хватит, чтобы снять с должностей пару министров и начать преследование нескольких особо высокопоставленных персон. Если письмо доберется до монарших рук и если руки эти захотят шевелиться. Два «если» подряд, скромный итог для тридцати лет.

Армия уходила медленнее, и по прежней службе тут полагалось бы затребовать разъяснения, только Корш и без них догадывался, из какого кабинета этот приказ вышел, уж больно ровно он лег рядом с его собственным отстранением. Отвечать по всей форме он больше не обязан, и отозвалось это не горечью, а чем-то подозрительно похожим на свободу.

О врагах думалось спокойно, по-рабочему. Граф Гарвен, у которого он в свое время выпотрошил соляные подряды, поди до сих пор вздрагивает от имени Коршеван. Хольдеры своего младшего с суда так и не вытащили, хотя ходатайств слали столько, что из них одних вышло бы новое дело.

Сильных мира сего он никогда не боялся… нет, вот тут стоит быть точным. Боялся, страх штука здоровая, без него до седин не доживают. Просто всякий раз перешагивал через него и шел дальше, пока дотягивались полномочия. Теперь их не будет, и всё пойдет по-другому, а врагов только прибавится, едва гильдия заявит о себе, к старым присоединятся новые, и Вильмары в этом списке далеко не последние. Но идея слишком шикарная, как выражается Рей, чтобы отказываться от нее из-за какого-то там страха.

Напоследок он занялся хозяйством, которого нет ни в одной описи. Мысленно выдвинул папку фактов, пролистал и вытряхнул до дна, всё ее содержимое уже катит по тракту. Следом выгреб слухи, за ними бред, годами он собирал эту картотеку в голове, а разобрал за один вечер.

Остались только промежуточные, две безымянные, про Мульба, которого знают все, и про деревню, где факты с бредом давно срослись намертво. Эти никому не передаются, эти его собственные, и Корш поймал себя на ухмылке. По всем расчетам в каретах уезжает смысл его жизни, на душе полагается лежать камню, а там легко как никогда.

Так он и стоял до самого вечера, глядя на пустую дорогу и прикидывая, что ждет впереди. Долгой жизни загадывать не стоит, звание дознавателя теперь его не бережет, а желающих поквитаться наберется на приличную очередь. Зато остаток обещает выйти ярким и чистым, и путь отныне станет приносить тепло, а не постоянные уколы, порядка в этой деревне больше, чем во всех столичных канцеляриях вместе взятых.

— Фух! Вот ты где! — долетело снизу, и Корш, перегнувшись через парапет, увидел под стеной недовольное лицо Рея. — Чего прячешься-то? Я тут, между прочим, с разговором пришел! И возможно даже деловым предложением!