Шрифт:
Глядя на лица четырех самых дорогих мне людей в этом мире, я чувствую, как глаза наполняются слезами.
— Вот, — говорит Эллиот, стаскивая с кровати Софии одеяло и укутывая меня.
И больше я не выдерживаю. После худших двадцати четырех часов моей жизни со дня смерти отца плотину наконец прорывает.
Захлебываясь слезами, я рассказываю друзьям все. О нападении на Виндзор и о том, как мы с Ридом помирились. О том, как узнала, что Лизетт и Фиона — один человек. О лжи Дрисколла, о Пенни, которой заманили меня в ловушку, и о том, как нашла ее в доках. О Лайре. О Китти. Показываю шрам на спине — Питер морщится, Пенни ахает. Рассказываю, как убила убийцу своего отца, о Финне, о том, как едва не увидела Верховного Тана и попросила Дикона о помощи. О прыжке из окна, о Фионе и Старейшинах, обо всех тайнах, которые теперь придется хранить. А потом, когда понимаю, что больше не могу держать это в себе, рассказываю им о Риде.
— Он спас мне жизнь. Пожертвовал собой, чтобы я смогла спасти Пенни… — Перед глазами возникают каштановые кудри Рида, яркие глаза и идеальные ямочки на щеках. Его сила, его разбивающее сердце прощание, его теплые руки на моей спине. — А я… Я не могу просто… Я не могу позволить им…
Но эмоции сдавливают горло, и продолжить я не могу. Вспоминаю, как он вынес меня из пожара у Марии после того, как мы победили стригу. Как безопасно мне было в его руках даже тогда. И как я не смогла спасти его в ответ.
София притягивает меня к себе, и слезы превращаются в лавину. Горе поглощает меня целиком, вырываясь наружу уродливыми рыданиями и судорожными вдохами. Хаунд просыпается, начинает скулить и тычется мордой мне в ногу.
— Мы не позволим этим ублюдкам выйти сухими из воды, — уверяет меня Эллиот.
— Но Старейшины… — выдыхает Питер. — Если Вив отправится за Ридом и кто-нибудь узнает, что в тот день она была в доках, они могут понять, кто она и что с ней произошло…
— Забудь о Старейшинах. — Я шмыгаю носом. — Если я вообще покину Академию, меня может найти Финн. Или Дикон, или…
— Тогда мы их убьем, — говорит София, все еще обнимая меня. — Мы охотники. Мы не отступаем от боя. Особенно когда один из наших в опасности.
— А как же сирабракс? — осторожно спрашивает Пенни, которой это слово пока непривычно. — Я знаю, как много для тебя значит Рид, но разве сначала не нужно вытащить из тебя это заклинание?
— Оставь это мне, — говорит Питер, и к его щекам понемногу возвращается цвет. — Я еще не встречал загадку, которую не смог бы решить. А снятие этого заклинания — всего лишь загадка.
Я не уверена, что он прав: у некоторых заклинаний нет контрзаклинаний, а единственного человека, способного освободить меня от этого, я уже убила. Но сейчас я не могу позволить себе цинизм.
— Главное, чтобы до того, как мы его извлечем, я не оказалась в руках Верховного Тана в новолуние.
— А почему именно в новолуние? — спрашивает Эллиот, почесывая затылок. София бросает на него взгляд из серии «ты вообще слушал?», но он только пожимает плечами. — Информации много, ладно? И у меня, возможно, похмелье. А возможно, и нет.
— Кадильница — эта штука для благовоний, которую Верховный Тан украл из Виндзора в ночь перед тем, как Пенни похитили и отвезли в доки, защищает демонов от заклинаний. Но работает она только в новолуние. Если Верховный Тан воспользуется ею перед тем, как убить меня, то получит всю силу сирабракса, но не сойдет с ума из-за убийства носителя. В любое другое время…
— Или если тебя прикончит кто-нибудь другой… — добавляет Питер.
— …убийца сойдет с ума.
— Никто тебя не прикончит, — заверяет София.
Я киваю, хотя и на этот случай у меня есть план. Не может быть, чтобы только мне он пришел в голову, — все слишком очевидно. В каком-то смысле Старейшины уже пытаются сделать то же самое. Я понимаю их извращенную, убийственную логику: если каким-то образом снова окажусь в лапах Верховного Тана, я убью себя раньше, чем позволю ему это сделать. Раньше, чем он расколет Разлом и освободит всех девиантов. Но никто не произносит эту возможность вслух, и меня это вполне устраивает.
И все же, оглядывая уютную, заставленную антиквариатом комнату в общежитии Харкера и лица людей, ставших моей семьей, я чувствую, как внутри начинают прорастать крошечные семена надежды. А если не надежды, то хотя бы облегчения. Мы здесь. Сегодня мы в безопасности. Мы вместе.
— Я вас люблю, — говорю я, вытирая мокрые щеки. — Спасибо.
— Это еще что такое? — спрашивает София. — Ты кто вообще и что сделала с моей бесчувственной маленькой черной кошкой?
— Мы тебя тоже любим, — переводит Эллиот.
— Погодите, кажется, я кое-что нашел, — говорит Питер.
Я даже не заметила, что он уже сидит за компьютером. Когда мы все выразительно на него смотрим, он виновато улыбается.
— А, да, конечно. Всех люблю.
У меня сжимается сердце, когда он намеренно избегает теплого взгляда Софии.