Шрифт:
— Уходи, — сила, которая принадлежала богу, закипела в руках. — Я приказываю, проклятый… и тебе, ты… на тебе печать Айлура! И ты должен уйти к нему…
Мертвец молча поднял руку, а потом согнул пальцы, оставив торчать один.
Чуть склонил голову, а затем быстрым неуловимым движением ткнул этим пальцем в глаз. Аахым успел ударить в ответ, и сила Айлура выплеснулась на тело. Мертвец вспыхнул, но это его не остановило.
И ослепший от боли Аахым взвыл.
И голос его был до того громок, что певцы все-таки замолчали, а он, отшатнувшись, вновь ударил, только… как убить того, кто уже мертв? Кто…
Руки мертвеца сомкнулись на шее. От него несло гарью и смрадом гниющего тела, и чем-то ещё. Этот третий запах, чуждой уродливой силы, вызывал такое отвращение, что сам Аахым на долю мгновенья утратил самообладание и тоже закричал, жалко, тонко.
А потом, когда совладал с собой, стало поздно.
Он упал на алтарный камень, и тяжелая, объятая пламенем рука придавила сверху, не позволяя подняться. А вторая сложенными щепотью пальцами ударила в мягкий живот, пробивая плоть.
И Аахым захлебнулся от боли.
Он почувствовал, как выдирают сердце. И что оно ещё бьется, трепещет в руках восставшего мертвеца. И что кровь, попав на руны алтаря, сплелась с ними сетью. И в сеть эту угодила душа Аахыма. Её вдруг потянуло.
Туда, вниз, по тонкой, но диво прочной нити.
— Нет! — Аахым вдруг осознал, что произойдет дальше. Мир сделался серым, вязким. И он сам, сколь ни рвался, не способен был получить свободу. Душа рвалась, но не имела сил вырваться.
И…
Аахым видел то, что происходит вовне.
Мертвецов, что один за другим выходят, чтобы найти своих жертв. Вот только эти двигались иначе, рывками, покачиваясь, будто кто-то извне управлял ими, как дитя управляет куклами.
Но мертвецы-куклы тоже справлялись.
Находили жертв.
Вот кто-то ударил камнем по голове певца, и тот рухнул. Вот другой просто вцепился в волосы и потянул куда-то человека, вопящего, брыкающегося… вот третий… и четвертый. И нить молитвы оборвалась, а следом, спустя мгновенье, задрожали стены реального мира, готовые рухнуть под собственной тяжестью.
Нет! Тогда все зря, тогда…
Нить дернула, и душа полетела ниже, а потом её поймали, сдавили когтистой лапой. И это тоже было больно.
— Я… — Аахым развернулся, чтобы увидеть уродливую покрытую шипами харю демона. — Отпусти меня! Немедленно! Я жрец! Я твой повелитель! Я…
Тварь разглядывала его с интересом. В выпученных глазах её отражался сам Аахым, но и только. Ни искры разума, ни тени его… и пасть раскрылась широко.
Аахым заорал, но… кто его слышал?!
Хан Валисий осознал, что совершил ошибку. Точнее не он, но его отец, который решил, что этот шанс нельзя упустить.
Как же. Их род древен.
Их род славен.
Их род незаслуженно позабыт. И обнищал потому, что хан позабыл, чем живут истинные дети Танери… что холодное железо создано, чтобы проливать кровь, а не…
Голос отца, сипловатый и злой, нашел поддержку среди других голосов. А храмовники подсказали, как и что надо говорить, чтобы быть услышанным. И собрав недовольных, предложили возродить былую славу.
Храмы… нельзя верить храмовникам.
И сейчас, глядя на собравшихся в пещере, Валисий с трудом сдерживал желание заорать. Да и то потому, что крик показал бы бессилие его.
Надо было возразить отцу… но он возражал, за что и получил плетью по спине. Старик, переживший несколько войн, назвал Валисия трусом. А объяснить, что это не трусость… что не из страха он… не из того страха, который заставляет отступать с поля боя, но из того, что сжимает сердце ледяной рукой при мысли о сестрах и младших братьях, на которых падет гнев хана…
Нет, старик не готов был слушать.
И младшие… они смотрели так, будто самими этими сомнениями Валисий показал собственную слабость. В глазах их, прежде восторженных, он увидел презрение.
И отец, указав на них, сказал, что, если Валисий не готов пойти, то другие сыновья точно не опозорят его седины.
Тогда Валисий промолчал.
Склонился ниже перед родительской волей и сказал, что не нужно отправлять младших. Он сам пойдёт, ибо он — лишь меч разящий, тогда как отец — рука, которая этот меч держит. И что хороший сын всегда исполнит отцовскую волю, чего бы это не стоило.
— Ты больно мрачен, Валисий, — произнес Этай-хан, сидящий рядом. — Не веришь нашему другу?