Когда я добралась до развалин рынка, уже было совсем темно. Серые остовы оставленного повстанцами старого лагеря, выглядели жалко и неуютно. Я шла знакомой дорогой, прислушиваясь к каждому шороху, и наконец подошла к нашему месту встречи. Сева сидел в привычной для меня позе, не шевелясь. На полке, где я недавно спала, валялась какая-то груда тряпья, лишь смутно напоминавшая очертание тела. Я поняла, что это был Фельдман.

– Что с ним? – кивнула я в его сторону, подойдя к Севе.

– Ты знала, что лесной народ может дать отпор вампиру? Я – нет, – улыбаясь, ответил Сева.

Люди, прятавшиеся в лесах, не обладали силой, навыками и эволюционным превосходством повстанцев, но и пока еще не походили на прирученный вампирами скот. Эта прослойка будет медленно таять – кто-то из них примкнет к нам, кого-то приручат вампиры. Но до тех пор, пока эта особая каста не растаяла, словно дым, она будет и оказывать сопротивление, и напоминать нам обо всех тех людях, чем было человечество до страшных дней. Последний живой символ ушедшей навеки эпохи.

– Может, вы недооцениваете людей? – скривилась я в довольно жалкой усмешке.

Сева лишь фыркнул в ответ, вытянул ноги и проворковал вкрадчиво, с притворной покорностью:

– Расскажи мне, где была, милая сестрица?

Я тяжело опустилась рядом, втянула в себя его упоительный запах и закрыла глаза. Как бы я хотела, чтобы Сева был Севой. Чтобы этот запах не был ложью, чтобы его голос не обманывал, а голод не убивал. Я потянулась к рюкзаку, достала рженку и отломила кусок.

– Будешь? – протянула в темноте Севе.

Он взял его, поднес к лицу, шумно вдохнул запах, откусил кусок и вернул.

– Пахнет Лобовским, припорошенным Зарядьем. Пахнет рекой. И металлом.

– Ты давай жри, а не разнюхивай, – сказав это, я невольно вспомнила своего кота. Когда-то давно у меня был кот – такой же, как сейчас у Давида. С ним я разговаривала в пренебрежительной манере, но лишь затем, чтобы скрыть, как я люблю его. А кот, впрочем, как и все коты, любил меня только за то, что я его кормила, а точнее, не любил вовсе – так, терпел по необходимости. «Прямо как Сева», – подумала я.

Мой вечный друг детства сидел, задумчиво дожевывал откушенный кусок рженки, как кот овес, и молчал. Я не знала, с чего начать разговор на интересующую меня тему. Он был умнее меня – с ним было бесполезно играть, пытаться им манипулировать, а торговаться с позиции жертвы было и вовсе глупо. При этом, если между вампирами и людьми и было возможно уважение, Сева меня уважал. Насколько это возможно. «Наверное, так уважал бы кот мышь, которая бы осмелилась дергать его за усы», – подумала я.

– Ты не скучаешь по прошлому? – раздался из темноты его бесцветный голос.

– А ты? – спросила я, даже растерявшись от такой нелепости.

– Смешно. Нет, правда. Мне проще – я другое, а ты все тот же человек. По твоим жилам течет все та же кровь, как бы ты ни менялась, твоя сущность остается прежней. По чему именно ты скучаешь?

Я расслабилась, облокотилась о стену, у которой сидела, и приготовилась «раздеваться». Так я делала раньше на интервью. Самый верный способ получить – это отдать. Раскройся, и собеседник поспешит ответить тем же. Не захочет? А что ты потеряешь, в конце концов? Что он унесет с собой в свою жизнь, центром которой всегда будет он сам, а не кто-то другой? Люди в принципе неспособны на глубокую эмпатию – этот непреодолимый барьер заложен в нас природой. Если границы эго двух людей так легко растворяются, соприкасаясь, исчезают оба. Если ты соприкасаешься границами эго с границами… вампира – то ты в ловушке. Они как-то иначе устроены – у них нет эго, то, что потеряно, не может потерять себя еще раз. Но если бы Сева хотел меня обратить, сделать своей – он давно бы уже это сделал. Так что я теряю?!

– Я скучаю по городу. Скучаю по знакомым улицам детства, несущимся по проспектам машинам, толпам прохожих – таких же, как я, с такими же, как у меня, мыслями, чувствами, надеждами. Я скучаю по спокойным теплым сумеркам Замоскворечья, по парку Музеон, где гуляют родители с колясками, хипстеры, блогеры, китайцы, инженеры… Я скучаю по тому, что когда-то мы были разными. И по тому, как просто было длиться, продолжаться, течь, – и даже постоянное гнетущее ощущение, что это когда-нибудь закончится… Оно заставляло ценить все это, заставляло чувствовать себя живым даже в этой сытой бессмысленной неге. Я помню, как ходила по улицам Москвы и представляла – вот что-нибудь произойдет, все покинут город, и он достанется мне. Это была такая странная, щекочущая нервы мечта – пугающее одиночество и в то же время, радость безраздельного обладания лабиринтами любимых улиц. Хочешь – заходи в любые дома и магазины, хочешь, – бери из музея экспонаты и играй с ними. Ленина можно было бы вытащить из мавзолея и похоронить наконец-то по-человечески. Или он не был человеком?! Кто знал, что только другие люди определяют тебя как человеческую единицу – желающую чего-то, стремящуюся к чему-то, имеющую или не имеющую какие-то блага или таланты. Без других людей и ты исчезаешь, и нет никакого смысла ни в обладании, ни в существовании – без людей город похож на обескровленный труп. Ты-то должен меня понять.

– Ты недооцениваешь нашу природу. Мы без людей тоже ничто – мы встроены в экосистему Земли и макросистему Бога и столь же зависимы от вас, как вы друг от друга. Мысль, что все живое связано между собой, безусловно, верна. Но живое и неживое связано так же прочно. Впрочем, и эта мысль не нова, не правда ли?! «И назвал Бог свет днем, и тьму назвал ночью». Тот свет, что вы храните до сих пор внутри себя, тот свет, что освещал изнутри Ноев ковчег, древние храмы, пока они его не утратили, странным опосредованным способом питает и нас. Да, обжигая нас от первоисточника, через вас он становится нам доступным. Только лишь ввиду вашей греховности. А значит, и внутри вас свет невозможен без тьмы?! Так что бы ты хотела для себя теперь, в мире, откуда практически исчезли люди, после того как ты, можно сказать, получила свой город, хотя и поняла, что он тебе не нужен мертвым?