Они рвались наружу.

Они требовали выхода.

И я все же их произнесла, когда всего несколько дней спустя Сергей напомнил мне, что на носу были новогодние праздники, на которые у нас с ним уже давно была давным-давно заключена договоренность: он улетает отдыхать и берет Киру с собой.

Мороз прокатился по моей коже. Я, расширившимися от страха глазами смотрела на Панарина и понимала: я не вывезу. Я за пару дней-то едва ли не закончилась, а тут минимум две недели придется слушать оглушающую тишину одинокой квартиры. И, скорее всего, плакать в Новогоднюю ночь, упрекая себя за то, что я такая трусиха не открыла рот и не сказала ему о том, что хотела.

И что я давно в него влюбилась без памяти.

— Сереж…, — заломила я руки, не зная, с чего начать. И как.

— Поедешь с нами? — спросил он, а я едва ли в обморок не сваркнулась, хватаясь за обезумевшее от облегчения сердце.

— Поеду, — тут же кивнула я и улыбнулась.

— Почему? — пристально уставился он на меня в ожидании моего ответа. А я не смогла его так подвести. Я должна была учиться брать от этой жизни всё.

Все. Что. Хочу!

— Потому что ты мне нужен, Сережа.

Да. Именно так!

Глава 48 – Ласковый и нежный зверь

Сергей

Настя меня не простила. Я четко видел это в ее васильковых глазах. Точно так же, как и все ее многогранные чувства ко мне, с которыми она наконец-то примирилась. И я бы оставил все как есть, если бы банально и позорно не боялся ее потерять, понимая совершенно оправданно, что однажды одна только вот эта маленькая трещина может вырасти до бесконечной пропасти между нами.

Я не хотел заводить этот разговор, но понимал, что он нам обоим очень нужен.

И лучшего момента было не найти, чем сейчас, когда мы с ней разморено валялись на лежаке на берегу Тихого океана. Теплые воды крошечных островов Маулити, успокаивающе шептали мне, что все будет хорошо. А сама Настя нежно улыбалась, водя своей крошечной ладошкой по моей спине.

А мне хотелось только одного — чтобы так было всегда.

А значит, мы должны были расставить все точки на i.

Сейчас.

— Я хочу, чтобы ты знала, что я не хотел тогда разводиться с тобой. Но так было нужно — отпустить тебя, — ступая по горячим углям, медленно пошел я к ней навстречу, а она ко мне, заставляя меня еще раз понять, почему я выбрал именно эту девушку, чтобы подарить ей свое грешное сердце.

— Иначе бы ничего не получилось, — кивнула она, но отвела взгляд.

— Да.

— И ты знал, что так будет? Со мной… — мазнула она по мне смущенным, но болезненным взглядом, а я подхватил ее ладошку и переплел наши пальцы, даря ей свое тепло и чувства, как она мелко дрожит.

Моя Настя.

Моя маленькая, но такая храбрая девочка.

— Надеялся.

— Сереж… — она закатила глаза.

— Что ты хочешь услышать? — поцеловал я ее в запястье.

— Правду…

Я зажмурился. Стало так страшно, как в детстве, когда мама могла рассмеяться над рисунком, который я старательно рисовал ей несколько дней кряду, а она его так и не оценила по достоинству. Но тут же выдохнул, понимая, что выбрал себе совсем другую девушку, чтобы раскрыть ей свою черную и изъеденную червями вседозволенности душу. Настя не была холодной и равнодушной сукой.

Она была ангелом, что снизошла до такого грешника, как я.

— Правда уродлива, Настя.

— Ну и что?

Я грустно усмехнулся. А затем спустил курок.

— Я прекрасно понимал, что один ужасный проступок рано или поздно, но померкнет на фоне остальных хороших. Затрется. Обесцветится. И ты наконец-то начнешь скучать по тому Сергею, что хотел для тебя только самого лучшего. Я поставил, но не на зеро. Я помнил, как хорошо нам было вместе, в минуты близости. Я знал, что этого будет достаточно, чтобы ты...

— Начала скучать по тебе? — подхватила она мою мысль.

— Да...

— Я прошла через ад. Сереж, — прикусила она нижнюю губу и стиснула моё запястье, смотря на меня так пристально и напряжённо, что меня пробрало током до самого основания. Мне было её жаль. Но...

Я не буду врать. Я бы пропустил нас через этот жизненный шредер снова, снова и снова. Только чтобы мы оказались здесь — в этой точке невозврата, когда были оба готовы говорить честно.

— Прости, Настя.

— Это так страшно, знаешь?

— Нет..., — покачал я головой, — я этого не знаю.

Я научился отключать эмпатию там, где результат был важнее морали, правил и законов. Иначе мы бы не лежали здесь, на островах Французской Полинезии. Я бы въебывал на заводе в две смены, чтобы заплатить ипотеку за малоприятную друшку, где-нибудь в Чертаново, и чтобы купить красную икру на Новогодний стол.

И нет, я не собирался извиняться за то, что выбрал жить по своим собственным правилам. Потому что только поэтому у меня было все, что я хотел.