Я думала, что хуже уже не будет. Но когда Кира уснула и ночь накрыла город темным одеялом, стало совсем тягостно. С моим сердцем творилось нечто невообразимое, оно трепыхалось за ребрами, словно бы обезумев от тоски и печали. Оно все рвалось куда-то, глупое и недавно видное. Оно ныло и просило дать ему хоть какого-то противоядия. Чтобы можно было вздохнуть полными легкими. Чтобы нервы не звенели, натянутые до предела. Чтобы кровь не обжигала изнутри, разгоряченная до предела агонизирующей паникой.

Хотелось очиститься от всего этого.

Хотелось хоть немного перевести дух.

Хотелось пореветь...

Первая слезинка скатилась по моей щеке, когда я крутанула вентили, собираясь сделать себе пенную ванну. Вторая сорвалась с ресниц, когда я залезла в горячую воду и судорожно выдохнула. Третья и все последующие застлали мне глаза, когда я трясущимися руками подхватила телефон, чтобы все же его выключить и больше не гадать, позвонит ли Сергей мне сегодня, напишет ли или так и оставит за скобками?

Не успела.

И все потому, что одно простое слово вдруг выскочило уведомлением от входящего сообщения, в момент захватывая меня в море эмоционального сумасшествия. Когда сердце срывается с цепи и с визгом ухает вниз и разлетается на куски. Когда жар по всему телу. Когда мурашки!

И в животе творится что-то такое, что напоминает взлет целого роя обезумевших бабочек!

Одно. Слово. От него!

«Привет».

Боже-боже...

А следом выстрел точно в лоб — разрывным патроном.

«Не спишь? Можно я позвоню?»

Да!

«Не сплю. Звони».

Написала ему, а сама чуть сознание не потеряла, так разогнался пульс, стуча по вискам настолько сильно и часто, что стало одновременно невыносимо прекрасно и ужасно! А уже спустя секунду телефон в моих руках зажужжал от входящего звонка, а я ответила, тут же окунувшись в низкий, спокойный, бархатистый баритон Сергея Панарина.

М-м-м...

— Еще раз привет, Настя.

— Привет.

— Как себя чувствует Кира?

— Все хорошо...

Он спрашивал только про дочь: как она спала, как ела, не капризничала ли. И больше ничего. Все было, как и всегда, будто бы между нами по-прежнему зияло абсолютное ничего и моя ненависть. И мне вдруг так страшно стало, потому что я понимала совершенно четко — сейчас тема для разговора иссякнет, и мы просто простимся, а тот секс на его рабочем столе так и останется лишь незначительным инцидентом в нашей жизни.

Срывом, о котором лучше молчать.

— Ну здорово, я рад, что малышка не разболелась.

— Я тоже, — прохрипела я, чувствуя, как болезненный ком, размером с целую вселенную, забил мне лоток, мешая нормально дышать, — спасибо тебе, что вчера проявил бдительность.

— Не за что.

Все. В эфире все-таки повисла оглушительная тишина. Секунда, другая, третья...

И я уж думала, что сейчас Сергей простится со мной и отобьет звонок, как вдруг он все же нарушил затянувшееся молчание, а я зажмурилась. От облегчения, со всей дури прикусывая кулак.

— Наверное, нам нужно поговорить, Настя. Как считашь?

— Да. — только и смогла я вытолкать из себя силы.

— Свободна завтра в шесть?

— Да.

Клянусь! Я не была сейчас способна ни на что, кроме этого слова!

— Отлично. Тогда я заеду за тобой?

— Да...

Он отключился сразу и первым. Я откинула от себя телефон и ушла под воду. А затем закричала там на разрыв аорты, не осознавая до конца, чем именно я переполнена больше всего — радостью или ужасом от того, что сотворила. На что согласилась?

Господи, а действительно, на что?

Эта мысль терзала меня всю ночь. Потом весь день. Заставила меня переодеваться три раза. Дважды менять прическу и макияж. Из-за нее я порвала пару чулок. Она же насылала на меня трепор рук, тахикардию и аритмию. А еще она до чертиков меня пугала.

Ибо я воображала себе, будто бы собираюсь на самое настоящее свидание. А не на встречу, где мне честно скажут, что было весело, но ничего, кроме периодического перепихона, мне дать, увы и ах, уже не смогут.

Потом как-то слишком быстро стрелки часов отбили шесть вечера. А я расширившимися от ужаса глазами смотрела на свое отражение в зеркале: платье, каблуки, волосы распущены. Грудь вздымалась часто-часто от волнения. Дыхание хрипло и рвано вырывалось из легких.