— Лучше, — вдруг произнёс он. — Гораздо лучше.

— Я рад, — кто-то засмеялся. — Слуга проводит вас в ваши покои. Вы сможете самостоятельно выйти из комнаты?

— Попробую.

— Если не получится, я вам помогу.

С третьей попытки парень встал. Бросил взгляд на поднос, затем — туда, где лежало тело старика, невидимое для наблюдателя за ширмами. Шаг, другой, и парень тоже стал невидим для наблюдателя.

Стало слышно, как дверь открылась, а потом закрылась.

— Его лицо, — сказали за ширмами. — Ты видел его лицо?

Голос был женский.

— Лицо? — удивился кто-то. — При чём тут его лицо?

— Мне показалось, что у него не всё в порядке с лицом. И румянец пропал.

— Показалось, — уверенно откликнулся кто-то. — Всё в порядке. Ему следует отдохнуть и пообвыкнуть. Это как новый наряд: поначалу тесно, и под мышками режет.

— Тело надо сжечь, — сказала женщина. — Я распоряжусь.

— Втайне, — согласился кто-то. — Так, чтобы никаких следов.

— Разумеется. Мои люди умеют держать язык за зубами.

— Люди твоего мужа, — уточнил кто-то. Женщина не ответила.

— Слишком просто, — сказал кто-то. — Я не люблю, когда дела делаются слишком просто. Это не к добру.

Женщина засмеялась:

— А что мы делаем к добру? Сложно или просто, мы всё делаем ради выгоды.

Дракон на подносе сверкал острозубой ухмылкой.

— Я вынужден сообщить вам, — сказал господин Сэки, — пренеприятнейшее известие.

Я смотрел на начальство, словно видел его впервые. Господин Сэки восседал на походном стуле, словно полководец во время сражения. На нём — в смысле, не на стуле, а на господине Сэки! — было тёмно-синее кимоно с золотым узором. Голову венчала чёрная шапка чиновника. В руке старший дознаватель держал расписной веер, которым время от времени обмахивался.

За его спиной на стене, в брызгах и пене, метался в волнах упрямый карп. Презирал трудности, плыл в драконы. Интересно, подумал я, сколько карпов не доплывают до вожделенной цели? Теряют силы, идут на дно?

Пожалуй, лучше не знать.

— Торюмон Рэйден, — после долгой паузы произнёс господин Сэки. — Вы больше не служите в этой управе под моим началом.

Сперва я не понял. Потом решил, что ослышался. Потом я умер.

— Но почему? — шевельнулись мёртвые губы. А мёртвый язык добавил:

— В чём я провинился?

Мёртвый разум тем временем перебирал все проступки, какие я мог бы совершить за шесть месяцев, минувших после моего возвращения с Окинавы, и не находил ни одного, достойного столь суровой кары.

Да что там! Мёртвый разум не находил вообще ни одной провинности. Я словно хватал воздух, пытаясь спастись от падения.

Дел было мало, и все, что называется, на один укус. Нелепые случайности, допрос, вывод, грамота. Краткие описания ложились в пыль архива, чтобы утонуть в забвении.

Что ещё?

Дважды приезжал инспектор Куросава. Уединялся со мной в кабинете господина Сэки, но без господина Сэки, вежливо попросив начальство позволить нам остаться наедине. Это можно счесть виной, достойной наистрашнейшей из кар? Нет, пожалуй, нельзя. Я же не мог возразить инспектору или отказаться от беседы с глазу на глаз! Мог ли старший дознаватель затаить обиду за то, что его выгнали из собственного кабинета? Ну, допустим, мог. Затаить обиду и, не имея возможности выместить злобу на инспекторе всесильного тайного надзора, отплатить за унижение беззащитному Торюмону Рэйдену…

Если он это сделал, значит, я совершенно не знаю господина Сэки.

Что ещё?

Инспектор расспрашивал меня о моём визите на Окинаву. Заставлял повторять одно и то же, уточнял мелочи и подробности. Я ограничивался голыми фактами, ни словом не обмолвившись о догадках и подозрениях, какие не сумел бы доказать. Было ясно, что моя бездарная пьеса, обронённая в конюшне, получила ход, но обвинять кого бы то ни было вслух я поостерёгся. Второй визит Куросавы прошёл точно так же: он спрашивал, я рассказывал, повторял, пересказывал, и оба мы прекрасно понимали, о чём я умалчиваю — и по какой причине.

Судя по инспектору, он был доволен. Впрочем, его улыбка ничего не значила, он всегда улыбался. Прощаясь, он передавал мне приветы из Эдо, но не говорил, от кого эти приветы. Он не говорил, я не уточнял.

Это можно счесть провинностью? Перед старшим дознавателем?

Мёртвый разум ели черви сомнений.

— Что же я натворил? — выкрикнул я, словно ребёнок, стоящий на коленях перед суровым отцом. — Скажите, что?!

— Натворили? — удивился господин Сэки. Густые брови его поползли на лоб, как две снеговые тучи ползут на небо, грозя метелью. — Ничего. Во всяком случае, ничего сверх обычного.