Шрифт:
Хозяин лапшичной метнулся туда-сюда, и вскоре выпивка уже стояла на нашем столе. Узкогорлые кувшинчики, белые с синим узором, были такие красивые, что ими хотелось закусить после первого же глотка. Но мы оставили бутылки в покое и заказали копчёного угря.
— Завтра утром, — предупредил я Широно, — зайдите в управу. Спуститесь в подвал, Кента наколет вам на спину служебную татуировку дознавателя. Полностью делать не надо, там работы на месяц, а нам через три дня отплывать. Пусть Кента сделает общий контур и отдельно нарисует на бумаге «чёрного карпа», выпрыгивающего из воды. Закончим татуировку на Окинаве.
— Там есть опытные татуировщики? — усомнился Широно. — В этой-то дыре?
— Должны быть, — вздохнул я. — Нам в управу понадобится не только татуировщик. Куча народу, страшно и подумать.
И вспомнил, когда саке было выпито, а угорь съеден:
— В подвал завтра пойдём вместе. Мне тоже надо перебить моего «чёрного карпа» на превращение в дракона с радужной чешуёй. Кента говорил, это труднее всего. Чешуя, значит, на солнце светится, а из головы рог растёт. Что успеем, сделаем, остальное потом, по эскизам.
— Радужная чешуя? — мечтательно спросил Широно, жмурясь.
— Да.
— Рог?
— Да, рог.
— Красиво. Есть к чему стремиться.
5 «Я вообще не буду спать!»
— Меня переполняет гордость, — сказал отец, двумя руками протягивая вперёд чашку саке в знак тоста. — Рэйден, мальчик мой! Ты прославил нашу семью. Теперь я могу спокойно умереть.
Этого мне ещё не хватало, подумал я.
— Кампай! До дна!
Матушка заплакала.
— Это от радости, — объяснила она.
За вечер она плакала четвёртый, нет, пятый раз. Все слёзы она объясняла одинаково. В маминой радости можно было утонуть. О-Сузу, к счастью, задремала в углу после первого глотка хмельного, — возраст брал своё! — иначе мы бы точно уже плавали от стены к стене.
Ран молчала, улыбалась.
Она улыбалась с того момента, как выяснила, что плывёт на Окинаву вместе с дочкой, ружьём и мужем (да, именно в таком порядке!), а не остаётся в Акаяме ждать от мужа денег и надеяться на редкие визиты в свободное от службы время. До этого решающего выяснения Ран напоминала глиняный горшок с порохом, запечатанный наглухо, и огонь, шипя разъярённой гадюкой, уже ползёт по вставленному в дырку фитилю.
Момико тихо спала в соседней комнате, не мешая семье праздновать.
Горели два бумажных фонаря. Тени бродили по комнате, ложились на низкий столик с закусками. По дороге домой мы с Широно скупили половину лавки с деликатесами: пирожки с грибами мацутакэ, чёрный квашеный арбуз с Хоккайдо, ломтики тунца, срезанные с брюха возле головы, тигровые креветки, жареные на листе железа, рисовые шарики с крохотными осьминогами… Делая покупки, мне всё время хотелось опомниться, отказаться, сунуть деньги обратно в рукав. Я ещё не привык к мысли, что могу не скряжничать, что моё новое жалованье со всеми надбавками и подарками позволяет мне с лёгкостью накрыть подобающий стол для родственников в честь отъезда.
Это было удивительно и, признаюсь, страшновато.
— Я никогда… — внезапно пробормотала Каори.
— Что? — не понял я.
— Никогда…
И названая сестрёнка замолчала.
Её молчание объяснило мне больше, чем непроизнесённые слова. Вот сейчас я уеду вместе с Ран и Момико, и девочка, за эти годы вставшая на пороге девичества, утратит всякую надежду. «Ты увидишь дворец?! — спросила она, когда я уезжал в Эдо. — И сёгуна?! Вот бы хоть одним глазком на дворец посмотреть!» Может, ещё посмотришь, ответил я тогда.
Я соврал.
Каори, ты ничего не посмотришь. Ничего, кроме нашего дома и улочек Акаямы, где тебя спустя несколько лет выдадут замуж, подобрав достойную партию из числа молодых сослуживцев отца, и всё повторится снова: дом, улицы, знакомые до последней колдобины, рынок, лавки с продуктами и одеждой, и так до самой смерти. Судьба, какую многие женщины сочли бы пределом счастья; многие, но не ты, моя непоседливая киотская юла [1] .
После нищеты, в которой ты жила, нищеты и унижений, дом семьи Торюмон стал для тебя раем, вечной землёй Токоё-но куни, средоточием изобилия и сокровищ. Прошло время, и он стал клеткой. Тебя кормят, ты щебечешь, но тебе не вылететь за прутья.
1
Древний вид юлы. Изготавливался путём накручивания разноцветных лент ткани на бамбуковую сердцевину.
Я посмотрел на Ран. Та кивнула.
Наверное, вспомнила, как при первой нашей встрече дралась со мной, а потом пыталась зарезать Широно.
Я посмотрел на отца. После недолгой паузы кивнул и он.
Наверное, вспомнил, как был девчонкой, бился всем, что подворачивалось под руку в отцовском додзё, и мечтал стать мужчиной, чтобы унаследовать семейную школу воинских искусств. Школу та шальная девчонка не унаследовала, уступив место лучшему ученику отца, но мужчиной в конце концов стала, чему вряд ли обрадовалась.