Усталое лицо брата Майкла расплылось в улыбке.

— Никаких, отец Изекьель, все по-прежнему.

Напряжение, сковавшее Изекьеля, позволило ему ответить лишь слабым подобием улыбки. Не обращая внимания на двух своих спутников, с трудом выбиравшихся из вертолета, он похлопал Уркварта по плечу и шагнул под свод.

Внутри пещера, со стенами, изъеденными временем, ничем не отличалась от естественных, нередких в этих местах. Около десяти футов в высоту, длиной и шириной футов в двадцать, она не носила никаких явных следов присутствия тут человека, если не считать факелов, укрепленных на стенах. Но впереди, в полумраке, Изекьель с облегчением разглядел в дальней от него стене уже открытый вход: чтобы сдвинуть закрывавшую его тяжелую каменную плиту, требовалось немало времени. Миновав вход, Изекьель де ла Круа увидел два больших газовых фонаря, освещавших мозаичный пол и стены, на которых были высечены имена всех тех, кого уже нет с ними, — имена тысяч братьев, так и не дождавшихся того, что свершилось только сейчас. Вот и вход на Главную лестницу — грубо вырубленные в камне истертые ступени, винтообразно спускающиеся в глубину утеса, под пески Иордании.

Не дожидаясь остальных, Изекьель стал спускаться. Пренебрегая веревочными перилами, он, чтобы удерживать равновесие, лишь касался пальцами прохладного камня стен. В дрожащем свете факелов — подземный ветерок гулял по лабиринтам пробитых в толще скалы воздуховодов — резьба и фрески на низком потолке, казалось, начали плясать.

Из первого помещения Изекьель перешел в углубляющийся коридор. Он вел к Священной пещере. Сдерживая себя, чтобы не пуститься бегом, Изекьель поспешно двинулся вниз, стуча каблуками по гладкому каменному полу, за столетия отполированному бессчетным количеством ног.

Миновав последний поворот, он услышал голоса. Группа человек из десяти стояла возле ворот. Створки эбенового дерева высотой в десять футов были сплошь покрыты резьбой — геральдические шевроны и кресты. Ворота закрывали вход в Священную пещеру. Да, новость явно распространилась за пределы Внутреннего круга — сюда прибыли многие простые члены братства, чтобы увидеть все своими глазами. Он узнал еще двоих членов Внутреннего круга — они стояли возле арочного свода ворот: толстый брат Бернард Трир нервно поглаживал свою козлиную бородку, рядом с ним — брат Дарий, высокий и сухопарый. Дарий первым заметил Изекьеля и поднял руку, успокаивая собравшихся. Все тут же обернулись в сторону главы братства.

В воцарившейся тишине проходя мимо сбившихся в группу братьев, Изекьель обменялся с Дарием ритуальным приветствием:

— Да будет он спасен.

— Дабы он мог спасти праведных.

И прежде чем Изекьель успел задать свой вопрос, Дарий, едва их рукопожатие распалось, повернулся к более молодому коллеге:

— Брат Бернард, ты подождешь здесь, а я провожу отца Изекьеля. Как только он вынесет свое решение и объявит знак истинным, ты откроешь ворота и впустишь остальных.

Бернард на несколько дюймов отворил левую створку ворот. Старые петли протестующе заскрипели. Изекьель и Дарий протиснулись внутрь, дверь за ними закрылась, и ее звук эхом отразился от стен.

Как всегда, попав в Священную пещеру, Изекьель помедлил, пораженный ее гигантскими размерами и убранством: грубо вырубленные каменные колонны, квадратные в сечении, держали на себе тысячетонный утес; роскошные ковры скрывали просто отесанные стены; множество факелов и свечей теплым светом озаряли выступы каменного потолка, придавая ему вид кованного золотом. Но сейчас взор Изекьеля был устремлен только на одно место — на алтарь в дальнем конце пещеры.

Он прошел вперед мимо колонн, в середину. Алтарь, украшенный знакомым белым полотнищем с красным крестом, теперь был виден целиком. Но глаза Изекьеля смотрели на место перед алтарем, на круглую расщелину в каменном полу. Отверстие, не больше головы человека в диаметре, было отделано свинцовым листом в форме звезды. Оттуда на высоту двух футов било пламя.

Неуверенными шагами Изекьель де ла Круа приблизился к Священному огню, который горел здесь уже более двух тысяч лет. Он обошел вокруг него четыре раза. Никаких сомнений более не осталось: все, что он видит, — чистая правда. Пламя, на протяжении почти двадцати веков имевшее оранжевый цвет, теперь было белым, с синеватым оттенком, да таким ярким, почти слепящим! Никогда еще с той поры, когда первый мессия шагал по земле, пламя не меняло свой цвет.

На глазах выступили слезы. Он не мог их сдержать. Слишком сильно было ощущение свершившегося предначертания, слишком велика гордость. Он давно уже предчувствовал, что на исходе второго тысячелетия Священный огонь может изменить свой цвет, знаменуя Парузию. [2] Но не смел и надеяться, что пророчество осуществится при его жизни. И вот оно все же свершилось — тогда, когда он стоит во главе братства. Ему сейчас не хватало только одного — чтобы его отец и все его предки и члены братства, чьи имена выбиты на этих стенах, могли разделить с ним момент торжества. Момент, которому все они посвятили свои жизни, а удостоился — только он.

— Отец Изекьель, можно мне впустить остальных? — хрипло спросил у него за спиной брат Дарий.

Изекьель обернулся и увидел, что глаза брата тоже полны слез. Он улыбнулся:

— Да. Пусть все увидят то, что видим мы.

Стоя возле алтаря, он наблюдал, как члены Внутреннего круга входят в Священную пещеру и как за ними следуют братья, привлеченные сюда одним только слухом о великом событии. Некоторое время он не произносил ни слова, давая всем возможность насладиться зрелищем, насытить жадные взоры. Когда же все вдоволь насмотрелись на чудо, он молча воздел руки.

— Братья мои! Знак — истинный! Пророчество Лазаря сбылось! — он сделал паузу, чтобы встретиться глазами с каждым. — Наше долгое ожидание кончилось. Мессия снова среди нас. И теперь мы можем начать его поиски.

Глядя на своих ликующих последователей, Изекьель твердил одну и ту же молитву: пусть его жизни хватит на то, чтобы исполнить первый императив братства Второго пришествия. С улыбкой он снова воздел руки, словно пытаясь коснуться небес.

— Да будет он спасен! — произнес Изекьель, и его голос гулким эхом разнесся по пещере.