Шрифт:
— А что решит?!
— Есть способ. — сказал папа.
И от этих слов мне стало не по себе.
— Ты о чем?
— Глушитель дара.
Что значит «глушитель дара»? Звучит…плохо.
— Я против. — резко сказала мама.
— Это решит все проблемы, — смягчившимся голосом сказал папа — Чем раньше сделать это, тем лучше. Тем меньше это повлияет на него. Пока духовный корень еще формируется, пока каналы не окрепли.
Я запоминал каждое слово.
— Нет! Это… это же искалечит его! Он станет…
— Станет кем? Пустышкой?
— Да!
— И что? А представь, что Дара бы у него вообще не было? Такое тоже бывает. Жил бы как обычный человек, в этом нет ничего плохого.
— Но он есть! Дар есть!
— Лилея, — сказал папа, — Тебе лучше, чтобы Надзор его забрал? Использовал, выжал досуха, а потом уничтожил, как они любят это делать? Да? Этого ты хочешь? Или ты хочешь, чтобы он жил обычной жизнью и горя не знал? Что ты хочешь для нашего сына, Лилея?! Разве Дар настолько важен по сравнению с его жизнью?!
Мама заплакала и папа начал ее успокаивать. Я осторожно и тихо, с колотящимся от волнения сердцем, пробрался обратно к себе в комнату.
Следующее воспоминание.
Я лежу в кровати. Мне плохо, меня знобит. Мама и папа сидят рядом. В руках у матери чашка с густой, темной жидкостью.
— Это обязательно пить? — слабо спрашиваю я. Лекарства всегда горькие, но это пахнет как-то особенно мерзко. Будто пеплом и чем-то…сгнившим.
— Без него ты будешь очень долго болеть, милый, — мягко, но с дрожью в голосе говорит мама. — Ты же хочешь побыстрее выздороветь?
Я киваю. Я не люблю лежать. Я люблю бегать. Люблю копаться в земле. Но это уже третье лекарство, которое я пью, и это самое мерзкое. Если судить по запаху. Но…я верю маме.
— Да, хочу.
Я беру чашку и делаю глоток. Вкус отвратительный.
А потом происходит нечто страшное. Ощущение такое, будто мне в горло, в грудь насыпали раскаленного, сухого песка. Он царапает изнутри и сковывает дыхание. Я задыхаюсь, начинаю страшно кашлять, из глаз брызжут слезы.
— Мама…это больно.
— Так надо, –каким-то сдавленным голосом говорит она. — Так надо…это пройдет.
Следующее воспоминание.
Я «вылечился». Мне пришлось пить то противное лекарство много раз. В прошлые разы, когда я болел, мама не давала мне этого лекарства. И с ним я даже дольше болел.
Это странно…
Я стою посреди сада и мне страшно. Страшно потому, что я не слышу их — голоса растений исчезли. Я пытаюсь потянуться к цветку в земле, поговорить с ним, дать ему своей энергии. И…ничего. Ничего не получается. И так каждый раз.
Это больно. Я перестал слышать и чувствовать растения.
— Это из-за болезни? — спрашиваю я маму, дергая ее за подол платья. — Это пройдет? Я не слышу их…
— Пройдет, — кивает она и отворачивает голову куда-то в сторону.
А я понимаю, что она врет. Потому что она отворачивается и не смотрит мне в глаза.
Следующее воспоминание.
Мне грустно. Невыносимо, серо грустно. Мне больше не хочется смотреть на Белое Древо. Не хочется выходить во двор. Я просто сижу на ковре и смотрю в стену. Мир потерял краски. У меня отняли что-то огромное и очень важное, без чего я уже не я.
Я несколько недель не выхожу на улицу. Еда вся какая-то не вкусная.
Дверь открывается. Входит папа. Он садится передо мной на колени и крепко обнимает.
— Сейчас полегчает, Элиас. Всё пройдет.
Он отстраняется и смотрит мне прямо в глаза. Я вижу, как его зрачки начинают светиться серебряным цветом. Это красиво. Я не знал, что папа так умеет. Но он никогда так не делал на нас с мамой. Только на тех, кто приходил в наш дом.
А затем я чувствую, как в мою голову скользит что-то чужое, холодное, но успокаивающее.
— Папа? — шепчу я.
— Сейчас, — отвечает он, но его губы не двигаются. Голос звучит прямо у меня в голове.
Следующие дни проносятся калейдоскопом. Я, уже отстраненный, наблюдаю, как Элиас снова становится бодрым, веселым ребенком. Он бегает, смеется, просит игрушки. Он забыл. Забыл голоса растений, забыл Белое Древо, забыл пустоту внутри. Это прошло. Отец ему действительно помог. По своему.