Шрифт:
— Где эти две?
Крутиков помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы не соврать.
— Где-то тут, ваше благородие.
Так я и ушёл с этим: две мины где-то тут, на дороге, по которой послезавтра пойдут сорок вымпелов, и промерить эту «где-то» было нечем и некогда.
Подсечённые мины расстреливали до вечера, с дистанции, и провозились с ними дольше, чем ночью со всем пароходом. Шар качается на зыби, показывает то мокрый чёрный бок, то зелёную слизь по низу, и уходит в ложбину ровно тогда, когда комендор берёт упреждение. По первой стреляли столько, что комендор начал ругаться шёпотом. Вторая рванула близко: катер окатило, и вместе с водой на палубу шлёпнуло что-то мелкое, дохлое, серебряное. Матрос сбросил это за борт голой рукой и вытер ладонь о штаны.
Дорога на север была чиста.
На угольщик я пошёл сам, накануне выхода, и пошёл не смотреть, а выбивать: миноносцы в этой очереди стояли последними, сыпали нам по остатку, а идти нам предстояло дальше всех и чаще всех.
Балтийское это ремесло я до сих пор видел только с мостика и только издали — угольщики лагом, мешки на стрелах, баркасы в зыби у борта; вблизи оно оказалось похоже на ход машины, у которого нет ни начала, ни конца: стрела идёт, мешок идёт, палуба идёт, и всё это на жаре, от которой у меня за полчаса рубаха стала как из-под забортной воды.
Кондуктора, который тут распоряжался, я нашёл по голосу: он считал мешки вслух, ровно, не повышая тона, и счёт этот шёл поверх всего остального, как отбивают такт. Чёрен он был до самых век, а ладони обмотаны ветошью, и ветошь на них бурела не от угля.
Я назвался и сказал, что мне нужно. Он дослушал, не сбившись со счёта, досчитал до какого-то своего числа и ответил, не оборачиваясь:
— Дам, ваше благородие. После «Мономаха». Он у меня с трёх часов ждёт и не спрашивает.
Возразить было нечего, а стоять и ждать «Мономаха» я не умел: в Артуре уголь брали ночью, руками, кто подвернулся, и командир в такой работе гостем не был.
Я взялся за мешок.
Первый прошёл. Я принял его, повернулся и отдал дальше; рука, которая его взяла, ушла вбок не глядя — там мешку и полагалось быть.
Второй я взял снизу, как берут ящик. Тут его брали иначе: с колена, на себя, и дальше он шёл по человеку сам, своим весом. Пока я это соображал, тот, кто стоял передо мной, держал пустые руки и ждал.
Третий мне подали раньше, чем я развернул плечи. Я поймал его локтями. За спиной придержали свой, чтобы не сунуть мне в затылок; придержали и следующий; и цепочка на пяти шагах встала.
Счёт наверху повторил одно число дважды.
Этого хватило.
Кондуктор не сказал мне ни слова — он повёл подбородком, и двое сняли меня с цепочки так вежливо и так быстро, как снимают с палубы всё, что мешает работать. Тот, что помоложе, принял мешок из моих рук и мельком глянул на мою ладонь. Ладонь была чистая.
Дальше я стоял у планширя, в стороне, и смотрел, как это делается без меня. Счёт пошёл снова, ровный, поверх всего.
Уголь звену он всё-таки дал — после «Мономаха», как и обещал, и ни мешком меньше.
Первого мая, отслужив молебен и дожав последнюю погрузку, соединённая эскадра вышла в море.
Эскадра строилась в походный порядок долго, к вечеру: три колонны, транспорты в середине, завеса миноносцев, вынесенная навстречу ночи, двумя сменами. Старики Небогатова дымили гуще всех. Госпитали шли мористее, со своими огнями, — с этим я уже ничего сделать не мог.
На юте «Сторожевого», глядя, как эскадренный кильватер вытягивается на добрых семь миль, Огарёв раскурил папиросу и сощурился на ост.
— Газеты пишут: Того ждёт нас у Цусимы. Компетентные, прости господи, лица выражают уверенность. — Он затянулся. — А мы возьми да и не приди. Неловко выйдет, Андрей Николаевич. Человек готовился.
— Переживёт. Ему к нам ближе бежать, чем нам к нему.
Шли на север. Второе мая, третье. Жара отпускала по градусу в сутки. Май, к которому противник строил свою западню, начался.
Бумага догнала меня на третий день похода.
Разбор ночного дела у Ван-Фонга флаг-капитан назначил на «Суворове», и я шёл туда, честно говоря, за словом «спасибо». Слово там было приготовлено другое.
В приёмной штабной каюты сидели трое с бумагами — ревизор с угольными ведомостями, механик со стариков с ведомостью поломок, мичман с почтовым реестром. Ревизор держал свою стопку на коленях и время от времени поправлял её, чтобы у листов сошлись углы; механик читал свою, шевеля губами, будто проверял её на слух. За переборкой кто-то диктовал — ровно, без пауз, и диктовал давно: голос успел сесть.
Ставров разложил на столе три вахтенных журнала — наш, «Смелого» и «Расторопного» — и вёл разбор, как описывают имущество после пожара.