Шрифт:
— Время открытия огня по журналу «Смелого» расходится с вашим на четыре минуты. Чем объясните?
— Тем, что на «Смелом» вахтенный начальник писал журнал после боя, а мой — под снарядами. Ночью, в деле, четыре минуты — это не расхождение. Это точность.
— Далее. Набор огней, поднятый вами перед открытием огня. — Он положил ладонь на лист, где моё же донесение было расчерчено красным. — Красный, белый, красный. В сводах Российского флота такого набора нет. Кем он разрешён к употреблению?
— Никем. В сводах его нет, потому что это не сигнал, а наживка.
— Далее. Вехи выставлены вами до донесения о минном заграждении, а не после. Порядок требует…
— Порядок требует, чтобы эскадра не подорвалась. Донесение писалось при свете. Вехи ставились в темноте, пока счисление было свежим. Поменяйте местами — и к рассвету не было бы ни счисления, ни вех.
— В военное время употребление неприятельских опознавательных…
— … дозволено обычаем морской войны до открытия огня, — сказал я. — Как чужой флаг на стеньге. Приказа я не нарушил: первым не стрелял. Проверьте по журналам — по всем трём, с любым расхождением.
— Дозволено, — согласился Ставров, и карандаш его не остановился. — Тогда запишем дозволенное. «Ответный огонь неприятеля, вызванный сигналом лейтенанта Маринина, повлёк ранение трёх нижних чинов и командира миноносца». — Он поднял глаза. — Формулировка верна? Могу написать «повлёк спасение эскадры» — но тогда раненых придётся вычеркнуть: они в той редакции ни при чём.
На это у меня ответа не было. Обе редакции были правдой. И обе — его.
Он вообще не спорил — он записывал. И от этого его карандаша, неторопливого, аккуратного, было тошнее, чем от ночных всплесков: я видел, как моя ночь, шесть моих минут, трое посечённых и Вельский с чёрным рукавом ложатся в папку, где им предстояло жить дальше формулировками.
Начальник миноносцев сидел тут же и молчал до конца. Своё он сказал одной фразой, уходя:
— Одна ночь за завесой — один миноносец в ремонте. Арифметика вашей школы, лейтенант. Продолжайте в том же духе — к настоящему делу останетесь без звена.
Со «Суворова» я шёл катером. После обеда, в самую жару. Гребцы работали лениво, по-послеобеденному.
Сигнал подняли, когда мы были на полпути.
Тот самый набор, которым здесь вешали бельё разносов. Звену — «неудовольствие командующего». За самовольное употребление огней, не предусмотренных сводом. На фалах. На виду у всей эскадры.
Я прочёл его снизу, с воды, задрав голову. Как всякий.
Прочли и гребцы. Флаги они читают: не всё и не все, но «неудовольствие» на «Суворове» знает последний кочегар.
Никто не обернулся. Никто не сбился. Загребной только чуть добавил, и катер пошёл ровнее.
Молчали они всю дорогу. Этого молчания я не заказывал.
У трапа стоял боцман. Лицо каменное, как кнехт. По лицу всё было ясно: бак обиделся за своего командира. Всерьёз, по-семейному.
Фразу я приготовил ещё на воде.
— «Неудовольствие» к делу не подошьёшь, — сказал я. — А банку — уже подшили.
Боцман подумал. И пошёл передавать.
Передал не так. К вечеру фраза ходила по палубе приказом молчать. Что ж. Тоже польза.
Сизов нашёл меня сам, у кормового аппарата.
— Ребята довольны, ваше благородие.
— Чем?
— «Неудовольствием». — Он обтирал ветошью привод. — Это ж как медаль. Только эту дают за дело, а не за смотр. Спросите любого — хоть сейчас.
И тут я поймал себя: пока он вытирал привод, я уже прикидывал, куда их в этот «хоть сейчас» поведу.
Прикинул быстро. И охотно.
Хуже обиды была другая мысль, и пришла она уже в каюте: у Ставрова ведь не первый лист на меня. Там, в его папке, лежит уже год моей войны — рапорты, расхождения журналов, чужие огни, артурские вольности.
Вечером на «Сторожевой» пришла записка от флагманского штурмана — без подписи, карандашом: «Набор огней сообщите. Велено расписать по всем миноносцам завесы».
Вельскому я в тот день отписал в лазаретную каюту два слова: «Наука дороже рукава». Он ответил тремя: «Рукав казённый, ваше благородие». Почерк был прежний, с нажимом, — только приписок в нём больше не водилось.
Дымы на осте Одинцов взял на пеленг четвёртого мая, до полудня.
Два дыма. Дистанция — на пределе видимости. К вечеру — те же два дыма, тот же пеленг, та же дистанция.
Разведчик так не ходит. Разведчик подбегает, считает и убегает докладывать. Они висели.
— Пеленг не меняется четвёртый час, — доложил Одинцов на закате. — Дистанция тоже. Идут нашим ходом. Точно нашим.
Ночью дымов не стало видно, но с полуночи телеграфная рубка «Суворова» снова писала чужую работу: короткую, размеренную, без торопливости. Утром на осте стояли те же два дыма. Нет — я поднял бинокль и пересчитал. Не те же. Один был темнее, другой ниже. Их сменили в темноте.