Шрифт:
«Смелый» резал ближней тени корму. Огарёв стрелял скупо и зло, как отсчитывал. На чужом юте встал пожар. Неяркий, копотный. Тень покатилась к весту, волоча огонь за собой.
И тогда вторая, прикрывая её, в упор положила два снаряда в «Расторопного».
Это было слышно телом. Двойной тупой удар — как кулаком в днище шлюпки. Следом сухой костяной треск чужого железа. На баке «Расторопного» сверкнуло. Он рыскнул из строя. Три длинные секунды я не видел ничего, кроме силуэта. Выровняется или нет.
Выровнялся. Не сбавив хода, не зажёгши ни одного лишнего огня.
Вторая тень дала ещё залп — в разброс, уже не целясь — и отвернула на зюйд.
Пароход не стал ждать конца. Развернулся через левый борт — грузно, по-коммерчески. И пошёл на зюйд, набирая ход. Труба у кормы, длинный корпус, английская посадка. Я смотрел вслед. И держал звено на месте.
— Уйдёт же, — сказали рядом с мостика. Без вопроса. С тоской.
— Уйдёт. — Гнаться я не имел права. — Его дело теперь считанное. Наше — вот оно, под килем.
«Расторопный» подтянулся к нам с левого борта — ближе, чем ходят в строю, так что рупор оказался не нужен. От его бака ещё несло горелой краской. Вельский докладывал с мостика ровно, по всей форме, с корабля, — в рупор.
— Две пробоины, обе выше ватерлинии. Носовая заделана изнутри, подпёрта. Вторая — в борт у кожуха, забили деревом. Машина цела, ход полный имею.
— Убитые?
— Убитых нет.
— Раненые?
— Трое. Все осколками. Все на ногах.
Только на третьей фразе я разобрал: у него самого рукав от локтя чёрен. И чёрное — не копоть.
Я начал отвечать — и не ответил. Голос пришлось заводить заново, как заглохшую машину. Наживку этой ночью выбирал я.
— Раненых четверо, — сказал я.
— Четверо, — согласился он после паузы. — Виноват. Не посчитал себя.
В лазаретную каюту «Расторопного» я пошёл сам, перед рассветом, когда небо на осте уже отделилось от воды, а лампу там ещё не гасили. Каюта эта на «Соколе» — выгородка, где под подволоком висит лампа, под лампой умещается один стол, и стол сегодня был занят: Вельский спал на нём, отвернувшись к переборке, с рукой поверх одеяла, уложенной так, как кладут не свою вещь.
Фельдшер — прикомандированный, из береговых, я его до этой ночи в глаза не видел — сидел на рундуке и катал в пальцах пустую иглу, которой ему больше некого было шить. Двое палубных лежали на банке у переборки и смотрели в подволок с тем ровным терпением, с каким на флоте ждут конца вахты. Комендор носового сидел на палубе спиной к машинному кожуху, держа забинтованное предплечье на весу, и по лицу его было видно, что вопрос у него готов.
— Ваше благородие. — Вставать он не стал. — Мы в него попали?
— В охрану попали. На юте у неё встал пожар. Она отвернула к весту и ушла с ним.
— А хозяин?
— Хозяин развернулся через левый борт и пошёл на зюйд.
Он ждал. Я договорил сам:
— Ушёл. С несеяной половиной банки. Ту половину, что он положить успел, мы к полудню вытралим.
Комендор выслушал до конца, поглядел на свою руку, будто сверял одно с другим, и сказал то, чего я боялся больше упрёка:
— Значит, ещё раз пойдём.
Я достал книжку и карандаш — ту страницу, где такие записи копились у меня с прошлого лета, — и стал спрашивать имена: фамилия, чин, с какого корабля пришёл. Отвечали мне охотно, тем внятным голосом, каким отвечают в строю; а фельдшер за спиной поднялся и отвёл лампу к переборке — чтобы мне было виднее писать. Отвёл — и договорил за них сам, ровно, по порядку, с подробностями, которых я не спрашивал: комендор носового — осколок в предплечье, вырезан; двое палубных — посечены мелочью, повязки менять через день; командир — рукав и мясо, шили при лампе.
Говорил он это в лампу, мимо меня, тем голосом, каким читают вслух готовый список, — и последнюю фамилию я дописал прежде, чем понял, чья она и что человек, которому она принадлежит, лежит от меня в полутора шагах и дышит.
Я закрыл книжку и спросил у него то, что следовало спросить с порога: чего не хватает и что прислать с эскадры.
— Спирту, — сказал он. — Весь вышел на командира. И бинтов.
Это я записал на той же странице, с другого конца, с чистого.
До рассвета мы ставили вехи по счислению Одинцова — он выложил чужие «запинки» на планшет до полукабельтова. С первым светом подошли тральные катера, и наша же артурская пара тралов Шульца — та, что год ходила с отрядом, — до полудня подсекла шесть мин.
Крутиков ходил на головном катере и вернулся с разбором. Разбор он принёс в руках: два обрубка минрепа, поднятые с разных мин, мокрые, в ржавой шелухе. Положил их на палубу рядом, конец к концу.
Обрубки были одной длины.
— Ставлено наспех, ваше благородие. Минрепы мерены на глазок. — Он тронул сапогом один конец, потом другой. — Клали под одну мерку, а грунт тут не под одну. Две мины притоплены ниже ума — миноносец пройдёт, не чиркнув. Торопились. Очень им, видать, срок жмёт.