Доктор понял, что привел его инстинкт. Он лег спать, не зная, что на следующий день ни врачи, ни обслуживающий персонал на работу не выйдут.

Утром его разбудили крики, и он сразу догадался, что это бузят его больные. Голоса душевнобольных доктор мог отличить и выделить даже в шуме многотысячной толпы. Крики, звучавшие повсюду, не были похожи на стройный митинговый рев или скандальный вой в очереди за распределением дефицита. Все сумасшедшие - яркие индивидуальности, потому каждый, если можно так выразиться, пел свою арию.

Вдруг дверь кабинета с треском открылась, ввалились его подопечные безумцы.

– Вот он виноват!
– закричал человек с перекошенным лицом, в котором доктор едва признал Карима. Сбрил бороду, чтоб не узнали...

Больные бросились на него, кто вцепился в халат, кто - в волосы, а кто-то уже кусал ногу, доктора повалили на пол, стали бить ногами... Но вмешался Карим:

– Подождите! Пока не убивайте. Мы будем его судить!

Все тут же поддержали новую идею. Доктор же, вырываясь, кричал:

– Что вы делаете? Я же ваш главный врач, я лечил вас, вы мои дети!

– Ты мучил нас и держал в застенках!
– взревел Карим. Теперь мы тебя полечим!

Слабо упирающегося доктора потащили по коридору. Иосиф Георгиевич, смутно соображая, что происходит, нутром понял, что лучше не заводить, излишне не нервировать больных, а попытаться их обмануть. Тут были все свои: рыхлый Зюбер со слюнявым ртом, саркастически посмеивающийся Цуладзе, безустанно урчащий Шумовой, суетливый старикашка Сыромяткин, поджигатель Пиросмани, косивший глаза к переносице, и еще с десяток дебилов, которых он едва помнил по именам. Открывались двери палат, оттуда выглядывали новые камни-головы, щерились в бездумных улыбках, кивая, вопрошали, исчезали или присоединялись к процессии.

– Ур-р, ур-р-р!
– вовсю старался Шумовой.

– Да здравствует революция!
– кричал бывший поэт Сыромяткин.

– Я Зюбер! Я Зюбер!
– выкрикивал вечно голодный толстяк, обильно роняя слюну на пол.

А Пиросмани, тревожно оглядываясь, на ходу пытался подпалить халат Иосифа Георгиевича. Лишь Карим и Цуладзе не участвовали в общем гвалте, молча вели доктора под руки. Он же, пытаясь сохранить спокойствие, увещевал:

– Подождите, давайте сделаем остановочку и вместе обсудим наши интересные вопросы. Вот увидите, нам всем будет интересно их обсудить. У меня есть важные новости!

Наконец его привели в палату, где в основном лежали старухи. Доктор отметил, что запахи здесь стали совершенно невыносимыми, остро шибало мочой. Посреди палаты стояла койка с телом, укрытым простыней. Доктор хотел стянуть покрывало, но его ударили по рукам.

– Зюбер, обнажи лик!
– воскликнул Карим и показал на кровать.

Как ни странно, Зюбер понял, что от него требуется, сдернул простыню. Под ней лежала, отливая стойкой желтизной, Малакина. "Померла наконец-то..." н с отвращением подумал Шрамм. Но больная неожиданно открыла глаза. Доктора передернуло от ужаса. Малакина остановила блуждающий взор на Иосифе Георгиевиче и просипела:

– Изыди, изыди! Сатана!

– Да что ты, милая?
– запричитал доктор, вдруг остро пожалев, что сбрил бороду. Какой же я тебе сатана? Я доктор, неужто не узнала?

– Узнала,- сухо произнесла старуха и припечатала: - Блядский ты кот, а не доктор. Больничное ложе поганил, с блудницей Аделаидой прелюбодействовал, старости моей святой не посрамился!.. Сжечь его заживо, сатанюгу! н взревела она неожиданно мощным голосом.

– Сжечь, сжечь, сжечь!!!
– закричали больные.

На него набросились, заломили за спину руки. У доктора потемнело в глазах. "Как жаль, что я тогда не извел эту гадину",- тоскливо подумал он.

– Подождите, вы не имеете права меня убивать!
– отчаянно завопил Иосиф Георгиевич. Ну, арестуйте, наконец посадите в тюрьму... Я требую суда!

– Ответишь теперь за все,- мрачно пообещал Цуладзе. За смирительные рубашки, за уколы в задницу, за то, что народ томил в застенках, лишил нас свободы...

– Я же вас лечил, неблагодарные!
– возопил Шрамм.

– Ты калечил наши души!
– вдруг негромко произнесла Малакина.

И все сразу зашикали:

– Тихо! Святая говорит!

– Ты вынимал наши сердца и пожирал их,- продолжала она. На восковом лице жили одни губы. И за это мы вырвем твое сердце и забьем в него осиновый кол. Блудницу тоже казним... А то ишь вытворяли что... Она умолкла, видно, возобновляла в памяти виденные картины. Нагишом скакали, срам-то какой! А блуднице отрубить голову! Все...

Она умолкла, закрыла глаза, а бывший поэт натянул ей на голову простыню.

– Но сначала надо побрить его наголо!
– предложил Карим.

Откуда-то появился запретный предмет - ножницы, доктору крепко сдавили шею. Цуладзе взял на себя роль парикмахера. В считанные минуты Иосифа Георгиевича остригли, как овцу, и он уже ничем не отличался от взбунтовавшихся больных. Единственным исключением был халат, который, конечно, ни в какое сравнение не шел с убогими одеждами умалишенных...