***

Аджерхан наслаждался новыми покоями. Они были куда просторнее и красивее его тёмных каменных комнат в крепости Вакхалии. Две светловолосые иррильчанки, скрашивающие его досуг, добавляли уюта.

Стук в дверь прервал его утреннюю негу. Солнце уже высоко стояло над горизонтом, но вождь всё ещё нежился в постели. Если кто-то решился потревожить его, значит, случилось нечто важное.

Он сел, хрипло разрешил войти.

— Вождь, у меня новости о ваших пленниках, — склонил голову вошедший помощник.

Аджерхан провёл руками по лицу, удивлённо взглянул на подчинённого. Все знали: пленные его не интересуют. Помощник понял, что может навлечь гнев.

— Речь о дочери старого короля, — наконец пояснил он.

Взгляд вождя изменился. Он поднялся, не стесняясь наготы, подошёл к столу, схватил кувшин с вином и сделал глоток прямо из горла. Помощник невольно покосился на двух девушек, смущённо прижимавших одеяла к груди. Сестры?

Аджерхан поймал его взгляд и усмехнулся:

— Могу поделиться. — Улыбка тут же исчезла. — Что с девкой?

— На колонну напали. Скорее всего, работорговцы, — начал отчитываться помощник, но осёкся под тяжёлым взглядом.

— Где?

— На границе.

— Плохо. Что с людьми?

— Мертвы.

Аджерхан покачал головой. Плохо. Очень плохо. Нужно поймать этих «крыс» и раз и навсегда отучить охотиться на его территории.

— Девка?

— Её труп нашли в лесу. Недалеко от места стычки.

— Вы уверены, что это была именно она?

Вождь не стал объяснять, почему этот вопрос так важен. Не все смирились с захватом Иррилии. Наследница старого короля могла стать символом восстания. Аджерхан уже не раз корил себя за то, что не убил её сразу. Но соблазн обладать дочерью поверженного врага оказался сильнее. К тому же она была на диво хороша. Но забывать об этом было нельзя — само её существование становилось для него лезвием у горла.

Скоро, очень скоро к столице подойдёт Зиретек со своим войском. В Иррилии мало кто мог сравниться с ним в полководческом искусстве: его имя гремело как набат, а слава окутывала его, словно плащ из стали и крови. Он был не просто угрозой — он был грозовой тучей, что неотвратимо надвигалась на хрупкие стены амбиций Аджерхана.

Завоевать это королевство Аджерхан решился лишь благодаря «другу» — той таинственной силе, что шептала из тени, обещая поддержку и прикрывая тылы. Совсем недавно от «друга» пришло письмо. Всего несколько строк, но они звучали как звон мечей в ночной тиши: войско Зиретека он возьмёт на себя.

Это было… почти невероятно. Почти — потому что в мире, где верность продаётся и покупается, даже столь щедрое обещание не могло стать поводом для беспечности.

Аджерхан не позволял себе расслабиться. В его глазах по-прежнему тлел холодный огонь настороженности. Он знал: в игре престолов и интриг любая оплошность может стать последней. И пусть «друг» обещал щит — Аджерхан не собирался выпускать из рук меч.

Помощник протянул ему золотую цепочку с кулоном, на котором был выгравирован герб иррильских королей.

Аджерхан повертел украшение в руках. Боги сами устранили угрозу. Это знак — они на моей стороне.

Он сжал кулон в кулаке и бросил помощнику:

— Можешь выбрать любую. Или забирай обеих. — Кивок в сторону девушек, не понимавших ни слова по-вакхалийски.

Вождь вышел, прихватив одежду. Помощник, не скрывая улыбки, направился к кровати, на которой две пары глаз следили за ним с тревогой.

Аджерхан ещё раз взглянул на кулон в своей руке.

Хороший подарок для моей старшей дочери.

На протяжении двух тысячелетий тень рабства накрывала почти весь материк. Ещё в седой древности в душах одних людей проросло семя гордыни — они возомнили себя вправе вершить судьбы других. Так родилась эта язва мира: сперва как прихоть властных, затем — как механизм, перемалывающий жизни.

Кто-то видел в рабах лишь мускулы, годные для тяжёлой работы. Кто-то превращал их в игрушки для увеселения. А иные смекнули: человеческая плоть — товар, который всегда найдёт покупателя.

Шли века. В одних землях народ поднимал восстания, в других правители, наконец, осознавали: рабство разъедает государство изнутри. Постепенно оно отступало — сменялось феодальными укладами, а потом и вовсе изгонялось законами.

Но не везде.

В приморской Отамморе рабство не просто существовало — оно цвело. В её главном городе раскинулся крупнейший на материке невольничий рынок — место, где человеческие судьбы взвешивались на весах прибыли.

***

Отаммора встретила их удушающей жарой, пронзительными криками торговцев и солёным ветром, что оставлял на губах привкус далёкого моря.