Вакхалиец не ответил.

Запястье Анны пронзило жгучей вспышкой боли. Она невольно сморщилась, стиснув зубы, но уже через миг неприятные ощущения растаяли, оставив лишь призрачное жжение.

Подняв глаза, она замерла: лицо Чоксо исказилось — в нём смешались боль и изумление. Резким, почти судорожным движением он рванул ворот рубашки, обнажая плечо.

На тёмной коже проступал знак — точь-в-точь такой же, какой сейчас пылал на её предплечье.

Анна едва успела позабыть о нём. После произнесённой клятвы узор ещё некоторое время отчётливо выделялся на коже, а затем поблёк, став едва различимым. Теперь же он вновь ожил — яркий, словно выжженный огнём.

И что страшнее — теперь такой же знак украшал тело Чоксо.

Что это могло значить?

Мысль пронзила её, как молния: неужели его слова прозвучали как клятва? Неужели теперь они связаны — незримой, но нерушимой нитью?

Чоксо взглянул на неё, в его глазах читался немой вопрос. Но Анна не нашла ответа. В горле стоял ком, а в голове крутились обрывки догадок, ни одна из которых не могла объяснить происходящее.

Тишина между ними сгустилась, стала почти осязаемой — будто сама реальность затаила дыхание, ожидая, что будет дальше.

***

В тот вечер над двором работорговца Тиэл Вижна разлилась удивительная мелодия — простая деревянная дудочка пела так, что время словно остановилось.

Звуки, чистые и пронзительные, ворвались в сумрак бараков, заставляя всех замереть. Строптивые рабы, угрюмые охранники — все смолкли, боясь нарушить хрупкую магию. Ни один голос, ни единый шорох не смел вторгнуться в этот поток нот, льющихся из крошечного инструмента.

Люди, потерявшие всё — достоинство, свободу, надежду, — затаили дыхание. Музыка проникала в самые потаённые уголки их измученных душ, пробуждая то, что давно было погребено под слоем боли и унижений. На миг каждый из них вновь становился собой: крестьянином, любующимся восходом, матерью, укачивающей дитя, юношей, мечтающим о подвигах. Мимолётное, но такое сладкое ощущение свободы…

Анна слушала, и сердце её сжималось. Она никогда не думала, что обыкновенная дудочка, вырезанная из простого куска дерева, способна творить такое чудо. Или, быть может, волшебство таилось не в инструменте, а в той самой девочке — с большими каре-зелёными глазами, с тоненькой фигуркой, укутанной в рваное платье?

Её руки, иссечённые тяжёлой работой, ловко перебирали отверстия дудочки. Железный ошейник, обвивавший шею, словно чёрная змея, напоминал: она — лишь товар. Но в эти мгновения девочка не чувствовала своей участи. Она была целиком в музыке, самозабвенно отдаваясь ей, не подозревая, какую бурю чувств пробуждает в окружающих.

Из дома вышел Тиэл Вижн. Его лицо исказилось от раздражения. Резкий окрик разорвал очарование мелодии — охранники вздрогнули, виновато опустив глаза, и направились к бараку, откуда лились звуки.

Музыка оборвалась внезапно — будто перерезали нить. Вслед за ней раздался тихий, испуганный вскрик девочки.

Работорговец удовлетворённо кивнул и скрылся в доме.

Анна смахнула слёзы — они сами катились по щекам, повинуясь неведомой силе, что таилась в той музыке. Крик повторился. Принцесса отвернулась. Она хотела помочь девочке, протянуть руку, защитить — но сама была такой же бесправной, такой же беззащитной. Даже себя спасти не могла…

От этого осознания внутри разрасталась ледяная пустота.

Охранники вышли из барака. Теперь там царила тишина — тяжёлая, гнетущая, словно могильный камень. Один из стражников поднял дудочку и с хрустом переломил её. Обломки упали на землю — безмолвный символ растоптанного чуда.

***

Спустя два дня всех рабов выгнали на улицу — грубо, без предупреждений, словно стадо, не терпящее промедления.

Анна стояла в ряду таких же невольников — безликих, измученных, с потухшими глазами. В груди сжималась тяжёлая мысль: у каждого из них своя история, своя боль, но всех ждёт один финал — торги.

Кто-то попал сюда из-за долгов, навеки продавший свободу за жалкие монеты. Кто-то — как Зейна и Сайс — был вырван из родного дома, когда на их деревню обрушились захватчики. А кто-то, наивно мечтая о лучшей доле, отправился в путь, но дорога привела его в эту клетку.

Разные судьбы. Одна участь.

Из дома вышел хозяин — Тиэл Вижн. Именно его люди схватили её и Чоксо. За ним последовали ещё несколько мужчин — прихлебатели, оценщики, распорядители этого мрачного спектакля.

Они остановились перед шеренгой рабов, заговорили между собой, затем начали делить людей на группы. По каким критериям? Анна не понимала. Она лишь чувствовала, как внутри всё сжимается от тревоги.

Её определили в самую малочисленную группу. Рядом оказался Чоксо. А вот Зейну и Сайса повели в другую сторону.

— Шагайте! Быстрее! — раздавались окрики.

Их разводили по разным углам двора, словно товар, уже размеченный и рассортированный. Группу Анны повели к одному из сараев.

У входа снова разделили: девушек — внутрь, мужчин — прочь, в неизвестность.

В сарае их уже ждали.

Три пожилые женщины и пятеро помоложе стояли в ряд, внимательно разглядывая вошедших. Среди старших сразу выделялась одна — высокая, широкоплечая, с властной осанкой. Чёрное платье, чёрный платок, скрывающий седые волосы. В её взгляде не было ни капли сочувствия — только холодное, расчётливое презрение.