Но в этот миг на его плече появилась рука.

Одно движение — и он отлетел в сторону, ударившись о стену.

На его месте стоял Чоксо. Спокойный, собранный, с холодным взглядом, в котором не было ни страха, ни сомнений.

Стража, привлечённая шумом, обернулась. Но, увидев, что вакхалиец не собирается продолжать, расслабилась и вернулась к разговору.

Мужчина, получивший отпор, с кряхтением поднялся. Пошатываясь, он поспешил затеряться среди толпы рабов.

— Спасибо, Чоксо, — в очередной раз прошептала Анна, и голос её потонул в глухом шуме барака.

Да, такие сцены повторялись не впервые. То один, то другой из измученных, озлобленных рабов бросал на неё жадный, оценивающий взгляд. Кто-то пытался заговорить, кто-то — подойти ближе. Но всякий раз на их пути возникала молчаливая, неколебимая фигура вакхалийца.

Анна благодарила. Всегда.

А он — никогда не отвечал.

Вот и сейчас Чоксо лишь хмуро смотрел на неё — ни тени улыбки, ни проблеска тепла в тяжёлом взгляде. Его лицо, изрезанное шрамами, казалось высеченным из серого камня: ни дрожи мускула, ни намёка на мысль, таящуюся за этой бронёй молчания.

Анна привычно отвела глаза. Сколько раз уже она ловила себя на желании прорвать эту стену — услышать хоть слово, увидеть хоть отблеск живого чувства! Но вакхалиец оставался недвижен, как изваяние, и она сдавалась, отступала в мир собственных раздумий.

Прислонившись спиной к шершавой деревянной стене, Анна закрыла глаза. В темноте за веками закружились образы — рваные, хаотичные, как листья в осеннем вихре: смеющийся Войтан в детстве, с веткой цветущего миндаля в руках; отцовский замок, где каждый угол хранил эхо их игр; тот миг, когда друг отчего-то печальный выехал за ворота дворца…

«Прибыл ли он уже в столицу? — думала Анна, сжимая пальцы в кулак. — Привёл ли войско отца? Знает ли, что я здесь — в этой клетке, среди чужих лиц и чужих законов?»

Она пыталась представить его: вот он входит в тронный зал, твёрдо смотрит в глаза Аджерхана, требует ответа. Но следом всплывала иная картина — Войтан, окружённый придворными предателями, слушает равнодушные речи о «политических реалиях», о «неизбежных жертвах».

«А если знает? — сердце сжалось. — Если знает — и молчит?»

Эта мысль жгла, как раскалённый уголь. Анна резко выдохнула, отгоняя видение. Нет, не может быть. Войтан — не из тех, кто отворачивается. Он сражался за неё ещё мальчишкой, когда деревенские ребята дразнили «принцессу-затворницу». Он клялся на рассвете у старого дуба: «Я всегда найду тебя, Три. Даже если мир рухнет».

Но здесь, в полумраке барака, клятвы звучали как детские сказки.

Чоксо по-прежнему молчал. Где-то за стенами барака раздавались грубые окрики. Анна приоткрыла глаза — перед ней всё та же серая стена, тот же запах пота и сырости. И только шрам на щеке вакхалийца, будто трещина в камне, напоминал: мир не бесчувственен. Он ранит. Он лечит. Он ждёт, когда ты решишься сделать шаг.

«Войтан, — мысленно позвала она, вглядываясь в сумрак. — Найди меня. Пока я ещё умею верить».

— Зачем? — вдруг прозвучало рядом.

Анна вздрогнула.

Это было первое слово, произнесённое Чоксо с тех пор, как он очнулся после ранения. Ей даже показалось, что она ослышалась.

Она повернула голову — и встретилась с его взглядом. В нём не было привычной отстранённости. Только вопрос. Настойчивый, прямой.

— Зачем что? — переспросила она, сама не зная, почему голос дрогнул.

— Зачем белый женщин спасать Чоксо? — Он говорил на ломанном иррильском, но смысл был ясен. Каждое слово — как удар молота.

На губах Анны проступила кривая усмешка. Она отвела взгляд, уставившись в пустоту между досками пола.

Ответить было нечего.

Зачем она спасла его?

Потому что не могла поступить иначе?

Потому что в тот миг, когда она склонилась над его окровавленным телом, в ней что-то сломалось — и что-то новое родилось?

Или просто потому, что в мире, где всё превратилось в пепел, хоть кто-то должен был остаться человеком?

Она промолчала.

Но Чоксо, казалось, прочёл всё в её молчании.

Он медленно опустился рядом, прислонился к стене. Их плечи почти соприкасались, но между ними по-прежнему лежала пропасть — из языков, обычаев, судеб.

— Теперь Чоксо должник белый женщин. За жизнь платить жизнь, — произнёс он спустя долгое молчание. Голос звучал ровно, без пафоса. Просто факт. Как восход солнца или падение листа.

Анна тихо вздохнула.

— Мне не нужна твоя жизнь, Чоксо, — сказала она честно.