Я отходила от того случая много месяцев. Сначала мне казалось, что я все-таки беременна – тем страшным, кто сильнее бога и больше света. Голосов я больше не слышала, хотя первые недели в ушах шумело и иногда, словно попискивал радиосигнал, пробиваясь сквозь многочисленные помехи. Я ходила в церковь, я постилась месяцами, я плакала и отказывалась видеть друзей и близких. Знакомые советовали моей маме поместить меня в сумасшедший дом, но она отвечала им: «Оставьте ее, она к Богу идет». Мой возлюбленный бежал постыдно и трусливо, но я не пыталась его удержать – я боялась его еще сильнее, чем он меня. Я больше не чувствовала себя нормальной в этом мире, и прошло много лет, прежде чем Лева заставил меня поверить, что я не сумасшедшая. Он не сбежал. Не сбежал, даже когда узнал, каково это – чувствовать, как под твоими руками тают стены, и знать, что мира, в котором живешь, не существует. По крайней мере в голове женщины, которую любишь. Он не сбежал, когда я сказала ему, что у меня никогда не будет детей. Не сбежал … Наверное, это я сбежала?!

Пролежав в стационаре пару дней, восстановившись, я начала готовиться к встрече с охотником. Ждать было нельзя, потому что в Вальке я была уверена – он сделает то, о чем я просила. К тому же, если уж и подманивать на живца своего охотника, то уязвимостью, а не силой. Наверное, очень давно Соня была идеальной жертвой, потому что привлекала своей слабостью, сейчас я привлекала вампиров силой. Я представлялась им вызовом, манила возможностью возвыситься среди себе подобных, соблазняла запахом крови без привкуса страха. Но на этот раз мой охотник не был сильным – еще находясь во власти того, кто его обратил, пытаясь уже воспитать свою жертву кровью, он был истощен. Только чрезмерные амбиции, поселившиеся в дебрях не слишком блестящего разума, заставили его выбрать меня в жертву, а потому расстановка сил была в мою пользу. Приманить его не составит труда, он интуитивно почувствует, что я ранена, а сражаться я с ним не собираюсь, так что все должно пойти по плану.

Отправляясь в путь, я продумывала обстоятельства нашей встречи и мысленно прописывала сценарий. Завод переплавов располагался в бывшем 7-м микрорайоне, где когда-то был производственно-складской комплекс. Чуть поодаль стояла заброшенная школа. Конечно, бежать от нее после до лесополосы было не особенно удобно, но само здание меня привлекало своими лабиринтами. Я могла бы выманить охотника на свой запах, а потом, затаившись, наблюдать, не промахнулась ли. Если что-то пойдет не так, у меня будет больше шансов удрать. Поскольку я не рассчитывала на драку, то не выбирала оружие – взяла лишь удобный раскладной нож. Переодеваясь в свежую одежду, мне особенно жаль было расставаться с голубым свитером. Может быть, Ель догадается оставить его за мной?! А, впрочем, не хватало еще и в этой жизни привязываться к вещам. Я надела темную майку и провела рукой по новоприобретенному шраму. «Скоро на один станет больше», – мелькнула и погасла в сознании еще одна бесполезная мысль. Я покинула Храм на рассвете, дорога сквозь лес, путь по которой скрашивал щебет птиц, свежая зелень, пронзительно чистый весенний воздух, вела меня вдоль болота, где мне предстояло пересечь кольцо воды и дальше сплавляться по реке, в северном направлении.

Я шла и думала о том, как все-таки приятно больше не испытывать страха. А еще я не переставала задаваться вопросом – действительно ли этого чувства лишила нас эволюция или было что-то еще? Да тот мир, что мы теперь делили с вампирами, был жесток. Мы стали пищей, и над нами измывались. Но это была ненависть иного порядка – ненависть хищника к добыче, изощренная лишь в силу того, что и добыча была не из легких – двуногая, разумная, чувствующая. Я вспоминала мир, принадлежащий людям, и понимала, что встреть я сегодня кого-то, способного пытать и убивать себе подобных, страх мог снова вспыхнуть во мне яркой вспышкой боли. Наши деды и бабушки, пережившие войну, редко о ней вспоминали, но, когда вспоминали, мне казалось, такое невозможно пережить: повсеместные крики, кровь, гниющие раны, стоны и боль… А ведь гораздо страшнее было не это – не дни войны, страшнее, когда люди пытали и убивали друг друга в мирное время – исподтишка. Общество, казалось бы, достигло пика цивилизации, все твердили о гуманности, о толерантности, о свободе и демократии, но то и дело то в одном, то в другом месте всплывало: пытки над заключенными, насилие над детьми в приютах, издевательства над бродячими животными, мужья убивали своих жен, а женщины бросали запертыми в квартирах своих детей, дожидаясь где-то, пока те умрут от голода. Ведь все это было! Было! А вампиры… Ну, вот скажем, тот случай, с замученным заключенным Дмитрием Козюковым, которому в тюрьме сломали позвоночник, которого насиловали на мокром матрасе (на котором же до него так же избивали до потери сознания его сокамерников), которого потом вместе с другими пристегнули наручниками к потолку за одну руку и так оставили на сутки висеть, истекая кровью… Это сделали вампиры? Нет, это сделали люди, потому что эти заключенные были больны, они отправили коллективную жалобу с просьбой оказать им необходимое лечение. Жертвами тюремщиков (внешне обычных граждан – примерных семьянинов, степенных отцов) стали люди, совершившие преступление, но уже отбывающие наказание – не приговоренные к смерти, нет. Над заключенными измывались не потому, что тюремщики не могли договориться с ними, а потому, что этим добропорядочным гражданам хотелось причинить боль равным себе. Равным! Представляя, что они не равны. Или история предпринимателя Пшеничного, оказавшегося в СИЗО по сговору, которому сломали позвоночник, совали в рот кипятильник и душили проводом, вымогая деньги?! Это делали люди – алчные, больные люди, зависшие над пропастью вырождения.

Я шла и думала о том, что грядущая встреча с вампиром меня не пугает. Но, если бы сегодня меня ждал человек из прошлого, вот такой вот милый тюремщик, или полицейский, или похожий на них представитель гнилой системы, я бы снова воспроизвела такую ядовитую дозу страха, от которого было бы впору умереть и вампиру, и мне самой. Сегодня люди либо превратились в скотов, слишком тупых и слабых, чтобы причинить кому-то вред, либо видели только одного врага и понимали, что бояться его нет смысла – от него нужно бежать. Бежать уже не так как раньше, без оглядки и бездумно, а бежать, заманивая в ловушку, приучая себя постепенно к мысли, что перевес сил не всегда останется на их стороне. Живое обязательно победит. Живое, неспособное причинить вред себе подобному, обязательно победит неживое, питающееся кровью живых. И все живое было теперь так же ценно, как собственная душа. Наконец-то.

Я иду вдоль реки, мои ботинки утопают глубоко в темной жиже. Молодая зелень стремится навстречу солнцу, оживает природа. Слева от меня еще недавно мрачный лес наполнен звоном и шелестом жизни. В лесу я всегда думаю о маме. Она ассоциируется у меня с природой в любое время года, но особенно остро весной. Наверное, если бы я только родилась, то была бы уверена, что родилась в самый лучший момент из всех возможных, – впрочем, это была не моя черта характера, а Сони. Соня любила жизнь во всех ее проявлениях: в мрачной неизбежности, в легкости и непоследовательности, она так и умерла во мне ребенком, который ничему не удивлялся и все принимал как данность. Такой Соня была и с мужчинами – она принимала их как явление природы, любыми и разными, и, возможно, именно это и делало ее в их глазах привлекательной?! Слабость и вместе с тем жизненная сила – это очарование непосредственности, которая понятия не имеет о том, что чувствуют те, кто на нее смотрит. Сейчас, внутренне настраиваясь на грядущее «интервью с вампиром», мне как никогда нужна была Соня. Ее искренность и в то же время готовность в любой момент сменить курс, ее маниакальная внимательность к собеседнику, но при этом не отключающийся внутренний компас и самоощущение себя здесь и сейчас. Ее умение соблазняться и соблазнять – не сознательное, природное, естественное… Так море зовет купаться, горы – залезть на них, коты – их погладить. Но в то же время нельзя было ни на минуту забыть себя. Когда тебя кусает вампир, ты теряешь волю. Это не очевидно, это неоднозначно – это приходит изнутри, зависимостью, туманом и мороком. Так иногда действуют антидепрессанты – ты словно наблюдаешь со стороны свое меняющееся настроение, и почему-то позволяешь ему меняться. Когда тебя кусает вампир, ты проникаешься им, он становится тебе родным и близким – он словно встраивает себя в твою структуру ДНК само собой разумеющейся надстройкой. Принять и не принять это «чужое» – сложно. Так я сейчас чувствовала в себе Фельдмана. Фельдамана, который кусал меня, не совращая, – одержимый голодом. Я чувствовала его в себе, но я могла контролировать себя – я помнила, что он – не я. Помню, как однажды один священник учил меня: «Мы не суеверны не потому, что не верим в потустороннюю силу и не осознаем ее. Мы не заигрываем с ней. Наше дело – смотреть в сторону Бога, а не оборачиваться по сторонам. Не показывай язык зеркалу, вернувшись домой за забытой вещью, не показывай дьяволу, что он тебе интересен. Не играй с ними – ты тупое орудие Добра. Вот и будет с тебя». Так и я, чувствуя, как Фельдман во мне путешествует ядом по венам, игнорировала его присутствие, точно зная, что моя кровь победит этот яд. И скоро мне предстояло принять новую дозу.

Переправившись через канал на плоту, я отправилась к месту, где стояли лодки. Конечно, я ценила свою (ей было привычнее управлять), но мне еще предстоит искать ее по городу. В мире повстанцев вещи больше не принадлежали кому-то одному, по крайней мере, мы боролись с этим – каждый в самом себе. Никто никогда не обвинил бы тебя вслух, что ты взяла «его вещь», никто бы никогда не заметил, что у тебя появилось слишком много барахла, но каждый внутри себя знал, что если кому-то чувство собственничества и вредит, то лишь тому, кто его испытывает. Мы могли приручить животное, но это значило бы лишь нашу ответственность перед ним, а не власть. Мы могли иметь свое оружие, к которому естественным образом привыкаешь во время боя, но мы жили с ощущением, что можем оставить его в теле врага в любой момент. В нашей жизни не было ничего, от чего бы мы не смогли отказаться в течение тридцати секунд, и эта легкость была необходима, чтобы совершить путешествие в новый, светлый мир, который мы надеялись отвоевать у вампиров.

Сплав занял у меня много часов, не говоря уже о проделанном пути по суши, – когда я добралась до места, уже начинало смеркаться. Я подобралась к бараку, где, по моим расчетам, должен был находиться мой охотник. Я могла ошибаться, но риск был неизбежен – проверить возможности не было. Делая неглубокий разрез на своей ладони, чтобы запах быстрее достиг его, я улыбнулась родившейся в памяти ассоциации. Эта распланированная мной встреча живо напомнила мне свидание вслепую по сайту знакомств «Мамба» из моей молодости. Вот ты знакомишься с ним по переписке, в твоей голове почти сразу рождается образ – во многом он должен совпадать с тем, кто явится на встречу, – ведь он тщательно сконструирован по тому, что тебе хотели донести. Но сколько здесь было обмана и самообмана – в попытках домыслить желаемое или понятное, упростив или, напротив, запутав, с обеих сторон на свидание устремлялись две лжи. Эта интрига и была тем, что мы на самом деле искали на этих сайтах – по крайней мере мужчины и женщины искали там не друг друга, а ощущения и леденцы так быстро таящих эмоций. Те самые люди встречаются нам лишь тогда, когда мы готовы принять именно их и когда мы точно знаем, кто мы есть и кого им подсовываем. Нам не дано сконструировать Встречи – мы можем лишь принять их или не принять. Новые люди принимали их просто, чуть ли не с рождения, как Елочка – Давида, а мы когда-то подменяли понятия и играли в виртуальные игры. Странно, что, несмотря на это, мы все-таки иногда встречались…