– Пока я чувствую себя живой среди живых, я хотела бы, чтобы это продолжалось.

– Продолжалось, значит, – глухо повторил за мной Сева. – Почему у тебя не было детей, Соня?

– Черт, я думала этот дурацкий вопрос остался в прошлом, как и весь наш мир.

– Если мир продолжается – то и вопрос стоит. А если ты человеческая самка, то и перед тобой стоит, равно как и перед всеми людьми.

– Ты видел наших Матерей? Хорошо себе представляешь меня бурым медведем?

– Видел и не горю желанием увидеть еще раз. Знаешь, от них исходит мерзчайший запах, который в то же время дико притягивает. Сложно объяснить это тебе, не вампиру, но это такая невыносимая двойственность ощущений… – Сева поежился. – Но я верю, что не все современные матери так отвратительны. Ты была бы другой.

– С чего ты взял, Сева?

Он повернул ко мне свое лицо – бледное, мраморное, но такое убийственно притягательное для меня.

– Ты другая.

– Для тебя, быть может? Так, в память об общем детстве?! Знали бы наши матери, что мы будем дружить даже после смерти. Твоей смерти, – быстро поправилась я.

Фельдман заворочался и заскулил. Конечно, он не спал – вампиры не спят, но он лежал и слушал, а теперь, видимо, хотел дать нам понять, что мы его достали своим трепом. Он встал, сел на полке, свесив ноги, и уставился на меня. В темноте я не очень хорошо видела его лицо, но глаза мерцали на нем достаточно ярко, чтобы заставить меня волноваться. Я почувствовала от него мощный запах, сравнимый с афродизиаком, и волну смешанных чувств. В прошлой жизни я бы решила, что он как минимум в меня влюбился, но сегодня я не доверяла ни чувствам, ни зрению, ни запахам. Я просто знала, что, если вампир голоден, он бросится на меня. Увы, встать и уйти было бы невежливо. А главное, бессмысленно. Я засунула руку в карман брючины и нащупала завернутый в тряпку скальпель. Конечно, ни от одного, ни от другого мой маневр утаить не удалось. Если Фельдман бросится на меня, то будет знать, что у меня есть какое-то оружие. Но был и другой печальный факт – если он на меня бросится, значит, ему уже решительно наплевать, что там у меня есть, кроме крови, которая ему необходима.

Черт, о чем я думала, когда сюда шла?! Нужно было прийти засветло, тогда мне было бы проще удостовериться, что они сыты, и я бы спокойно отдыхала. А сегодняшнюю ночь можно было бы переночевать в лесу, в Сокольниках, например. Но было уже поздно. Теперь я чувствовала себя слепой мышью, заявившейся к совам на званый ужин. Наши привычки и ритуалы – наши главные враги. Стереотипность мышления, автоматизм наших действий – все это позволяет не тратить время на изобретение одних и тех же алгоритмов: как и что есть, куда идти спать, на какой полке шкафчика лежит зубная щетка – мы никогда не тратим время на поиски, потому что обладаем свойством мыслить стереотипно. И только более сложные решения, требовали напряжения совершенно иных отделов мозга. Все, что делало нашу жизнь такой осмысленной и уютной в прошлом, в этой жизни становилось капканом. Все, что позволяло в прошлом творить, теперь служило выживанию. Нельзя доверять своему телу, которое, разумеется, тянется к комфорту. Даже мозгу, который услужливо моделирует для тебя безопасную реальность, засасывающую как болото, лучше не верить. Я помню, что раньше, по статистике, профессиональные водители и пилоты разбивались чаще как раз потому, что были слишком уверены в своем мастерстве. Видимо, и я так привыкла обходиться без страха и при этом избегать врагов, что совсем расслабилась. И теперь столкновения было не избежать, а я могла лишь резко вывернуть руль своей жизни, когда Фельдман попытается у меня ее забрать. За секунду до того, как он на меня бросился, я знала, что это произойдет. Я только не знала, насколько мне будет больно.

Было очень больно. Он прыгнул на меня сверху, зажав мои бедра ногами, вцепился зубами в плечо, затем его зубы соскользнули – я прикрывала шею другой рукой, и он вцепился в нее. У меня не было возможности оглянуться на Севу, но я примерно понимала, что с ним происходит. Почуяв запах свежей крови – моей крови, он корчится в попытках обуздать проснувшуюся жажду и помогает мне изо всех сил тем, что не присоединяется к трапезе Фельдмана. Выдернув руку, в которой был зажат скальпель, я стремительно поднесла ее к пасти вампира, одновременно выпадая из его объятий на землю. Когда он повалился на меня, я привалила его боком – он не сопротивлялся, ему было решительно все равно – пить меня сверху или снизу. Вцепившись мне в кулак, он опустил голову слишком низко к земле, и тогда я со всей силы пропихнула кисть со скальпелем ему в рот, пронзая глотку, с другой стороны, глубоко, до самой земли. Зубы, оставившие на моей коже обжигающие раны, ослабли. Он не подох, конечно, но теперь на регенерацию такой раны у него уйдет не меньше недели.

Я вскочила с колен и, не оборачиваясь на Севу, мысленно благодаря его за «деликатность», со всех ног понеслась в сторону канала реки. Я знала, что от меня несло свежей кровью, поэтому единственное, что мне оставалось, – просто бежать. Чем быстрее я перемещалась в пространстве, тем сложнее было меня вычислить. Я не могла знать наверняка, кому взбредет в голову шляться в радиусе нескольких километров, поэтому я бежала не от валявшегося в состоянии комы Фельдмана, и не от Севы, который не станет меня преследовать. Я бежала, потому что бежать было безопасно. И бежала я в сторону Яузы, к заветному месту, где, я точно знала, был спрятан плот. На нем я смогу добраться до Терехово, где мне помогут. Слава Богу, что на земле осталось место, где мне могут помочь и ради которого можно позволить себя покусать даже такому неудачнику, как Фельдман.

На самом деле Фельдмана звали Мишей. Задумчивый юноша, не без обаяния, но лишенный каких-либо амбиций был при Севе его верным помощником чуть ли не со времен института. Сначала он просто дружил с Севой, болтаясь за ним хвостом, а когда Сева стал зарабатывать – сопровождал уже за зарплату, помогал готовиться к выступлениям, делал длинные расшифровки, одним словом, Миша был из тех, кто в тени, но незаменим. Мы много раз с ним встречались еще до Страшных дней и симпатизировали друг другу – не более, по крайней мере нам было сложно найти тему для продолжительной или увлекательной беседы. А вот Сева не только любил поговорить со своим другом, но остро нуждался в нем, настолько, что выдворить его из их жизни не сумела даже Рита (хотя входило ли это в ее планы?!). Я часто думала, почему Сева оставил меня среди людей, а с собой взял Фельдмана?! Изменив природу, они, казалось бы, больше были не нужны друг другу, но, видимо, я не разбиралась в сути этой привязанности. С одной стороны, можно с уверенностью сказать, что Сева – ярко выраженный созидатель, утратив эту функцию в новом воплощении, остро нуждался в том, чтобы обратить кого-то, создать для себя эту иллюзию созидательной деятельности. Неудивительно, что он пошел простым путем – и взял того, кто находился к нему ближе кого бы то ни было. Но ведь должно было быть что-то еще?!

Из Фельдмана вышел никудышный вампир, как мне до сих пор казалось. По мне, так он все время соскальзывал со второго эшелона в третий, демонстрируя чрезмерную несдержанность, агрессию, кровожадность, однако не утратил ценные для Севы качества – преданность и послушание. Впрочем, была у Фельдмана и другая любопытная особенность, которая только сейчас стала раскрываться перед моим не особенно внимательным взглядом. Еще с институтских времен, он восхищался Севой и мечтал обладать всем, что доступно его другу. Миша не был материальным – ему было важно дотянуться до интеллектуального уровня Севы, постичь механизм его мысли, вознестись на ту же высоту восприятия мира. И, конечно, Фельдман был безнадежно влюблен в Риту, причем не ее стараниями – он влюбился в нее сам, по собственной воле, чем, вероятно, немало ее удивлял и умилял. Она оставила Мишу в подарок Севе, как игрушку своему новорожденному мальчику, однако всегда опекала эту игрушку и по-своему ей дорожила. Вероятно, у Риты были какие-то желания, которые по крови передавались Севе, и вот таким опосредованным путем – Мише. Но последний, превратившись в вампира, умудрился взять худшее от их природы, а заодно и захватить худшее от природы человека. Его по-прежнему обуревали какие-то плотские страсти, и, если для вампиров их дар совращения был подобен жалу пчелы, укусу змеи, или способности паука плести паутину, для Фельдмана его дар был палкой о двух концах, которая постоянно била его по лбу. Я долго полагала, что эта особенность Миши единственная причина, что заставляет эту парочку держаться подальше от места скопления вампиров. Сомнения у меня появились лишь недавно, когда я поняла, что в своем низменном существовании Фельдман куда более уникален, чем кажется на поверхностный взгляд. Нет, Сева не берег его, скрывая подальше от своих, – он не боялся, что Фельдману навредит кто-то из вампиров. Похоже, он по-прежнему его воспитывал – уже не своей кровью, он развивал в нем скрытые способности, вскармливал его порок, обладающий мощной силой… Для чего?! Это было выше моего понимания. Но тот факт, что Сева отправил его охотиться на людей в лесах, говорил о многом. Он не хотел, чтобы Фельдман питался только скотом – он умышленно держал его подальше от ферм. Этим и объяснялось нападение Фельдмана на меня – почувствовав близость крови людей, он уже не смог побороть в себе соблазн и замахнулся на нечто большее, на вольную. Сам бы он к этому не пришел, а значит, его подвел к этому Сева. Подвел, как пса, приучая к вкусу крови без примесей страха, разжигая в нем страсть к чистой крови вольных. Если мои подозрения верны, не хочет ли Сева воспитать убийцу повстанцев, используя меня для его натаскивания?!

Это было логично. Мы много лет не виделись с Севой после того, как он стал вампиром. Я много раз натыкалась на его следы, встречая время от времени знакомых – среди скотов и людей из леса, но мы не общались. Относительно недавно Сева нашел меня сам. Он же и рассказал мне о Фельдмане, рассказал о том, что они предпочитают скитаться по городу, потому что на ферме или заводе им не место. Я не удивилась – Сева и при жизни любил держаться особняком от толпы. Его философский склад ума в привычном для нас виде был утрачен, но в нем, безусловно, остались индивидуальные черты характера. Ярко выраженное стремление к созиданию, новаторству, борьбе – именно за эти качества когда-то его выбрала древняя Рита, и, претерпев трансформацию, они в нем сохранились. Он нашел меня без особого труда пару лет назад, и, хотя я месяцами держалась настороже, ожидая подвох, в итоге все-таки осознала, что вампиры так надолго обед не откладывают. Я понимала, что никакой сентиментальности в этих существах нет и быть не может – это все равно что предположить глубокий внутренний мир в кобре или заподозрить крокодила в платонической любви к антилопе. При этом я допускала, что пытливый ум Севы побуждает его исследовать меня как феномен – так же, как я исследовала его. Мы провели немало времени, беседуя обо всем на свете, и признаться, эти разговоры не то, что не утратили былую прелесть, а даже обрели новые неожиданные грани. Если раньше нам было интересно друг с другом, потому что мы, словно дети, менялись цветными стеклышками гендерной принадлежности и рассматривали одни и те же явления поочередно – с мужской и женской точки зрения, то теперь спектр расширился. Севе было интересно наблюдать, как я эволюционирую, мне было жизненно важно постигать в нем вампира: его физиологию, привычки, ход мыслей. Я узнала от него очень много, но не настолько, чтобы ориентироваться в дебрях совершенно чуждого человеку сознания. Что он хочет сейчас, если лишен возможности созидать? Неужели он хочет вырастить что-то невероятное из Фельдмана? Или из меня? Или из себя?