Я смотрела на Давида и вспоминала Вальку. Пару раз я видела Валькиных детей. С каждым поколением Давид и его дети будут все дальше отрываться от рода Вальки. Все шире будет разливаться водораздел жизни и существования между людьми и «людьми». Кто наследует землю? Паразиты и их послушный носитель или наши, вынашиваемые из последних сил божьи дети?

– Сона, расскажи мне о Соне. Когда ты осталась без дома, как это произошло?

Я улыбнулась его вопросу. В отличие от меня у Давида был дом, и, как бы он не стремился вырваться на свободу, его дом был ему дорог, и он, в тысячный раз совершая мысленный побег, понимал, что его привязанность к «родному гнезду» будет ему мешать. Уже мешает.

– Когда-то каждый из нас даже помыслить не мог о том, что у него не будет дома. Мы были всей душой привязаны каждый к своей коробке. Обычные люди не понимали бродяг, бездомных, их выбор казался нам слабостью, а ведь эти «несчастные» куда в большей степени напоминали птиц небесных. Мы так обросли материей, так прикипели к своей скорлупе, что забыли, как вылупляться на свет божий. Мы стали так зависимы от мира вещей и беспомощны, что сейчас это уже кажется странным. Помнишь, я рассказывала тебе, что жила в Доме писателей. Во время Страшных дней там уже жили не писатели даже, а их потомки, те, кто писал с трудом и полную ерунду. Тем не менее эти люди одними из первых поняли, что происходит с этим миром. Мы тогда общались в интернете, в мессенджерах – соседи всех домов в городе собирались в группы и обсуждали бытовые проблемы, ну, например, куда написать, чтобы дали горячую воду, делать ли капитальный ремонт труб, понимаешь?

Давид кивнул, он много слышал от меня рассказов про интернет, Фейсбук, мессенджеры и, конечно, про быт горожан.

В этой группе мы вычислили друг друга – те, кто уже прозрел. Опасаясь доверять чатам, мы стали встречаться друг у друга в квартирах, обсуждали, долго ли продлиться «холодная война». Нападения в открытую на улицах уже случались, но пока наивные москвичи неслись писать заявления в милицию, звонили в службу спасения, и скачивали информацию из сети о массовых случаях помешательства. А мы – будущие повстанцы – уже знали, кто наш враг. Одним из соседей был Эдуард Соломонович, который первым сказал о том, что наш дом весьма сомнительная крепость. Однако, как уйти в город с ковриками и чайниками под мышкой, мы себе тогда тоже не представляли. А что касается меня, то я собиралась оставаться до последнего, потому что верила, что Лева вернется…

Я запнулась, мой голос дрогнул. Я давно не упоминала имя мужа вслух. Давид вздрогнул, посмотрел в глаза – он сострадал мне всей душой, но его очень интересовал Лев. Когда я вспоминала о нем, мальчик словно замирал, ловил каждое слово и бережно, штрих за штрихом прикладывал к рисовавшемуся в его воображении портрету. На этот раз ему не повезло, я продолжала рассказывать о доме, а не о муже.

В то время как раз начались последствия принятого властями закона об отключении Рунета от всемирной сети. Конечно, этот закон пролоббировали вампиры – с их точки зрения, сношение с мировой цивилизацией было помехой, а революция во всех странах проходила по одному сценарию. Снова оказавшись за глухим занавесом, законсервированные в этом густом рассоле домыслов и слухов, люди становились все слабее. Информационное поле, в котором мы жили, технично создавалось из нужных вампирам ингредиентов, а отравление человеческого разума прогрессировало не по дням, а по часам. Противостояние «последних интеллигентов» или тех, что от них осталось, выражалось в создании уникального, не отравленного врагом контента. Мы уже не обращали внимания на форму: статьи, посты со стихами, рисунками, прозой должны были отвечать только одному критерию – создаваться человеком, а не копироваться вампирами, с помощью автоматических сервисов. Бездушным текстам, в которых слова, по сути, являлись кодами, превращающими нашу волю в кисель, противопоставлялись творения живых людей. Не важно, жалкие или гениальные, они были созданы человеческим разумом. Создания Бога создавали по его подобию нечто, что влияло на умы как прививка.

Долгие годы Эдуард Соломонович писал в собственном, весьма своеобразном жанре. Задолго до времени, о котором я рассказываю, он обзавелся такой привычкой: каждое утро он надевал пальто, туфли и выходил к газетному киоску за свежим выпуском. Со временем он постарел, киоск убрали с нашей улицы еще при Лужкове (был в Москве и такой мэр), но мой сосед упрямо, уже в тапочках и свитере, спускался вниз достать газету из почтового ящика. В этих газетах он искал необычные новости и по какому-то одному ему понятному алгоритму составлял из них небольшие забавные книги. Неудивительно, что именно он одним из первых отметил пугающие закономерности, отражающиеся в СМИ. Его последняя книга из шутливых обывательских умозаключений уже содержала в себе страшные для человека открытия, из нее становилось понятно, что нами теперь управляет не плохое или хорошее правительство, а какая-то разрушающая чужеродная людям стихия.

Объединившись, мы некоторое время вели подобие информационной войны, но длилось это недолго. Сначала наш дом отключили от интернета, потом от электричества (вероятно, как и многие другие дома, где жили люди, подобные нам, пытавшиеся противостоять искусственному программированию, агрессии, хаосу). Два раза за одну неделю на разные подъезды были совершены набеги. Словно вернулся 1937 год сталинских репрессий, только жертв не увозили на черных воронках, чтобы расстрелять в мрачных подвалах Лубянки. Жертвы вампиров оставались после посещения палачей живыми – бледными, с пустыми глазницами вместо глаз, сломленными собственным страхом. Собрав последний раз совет, мы решили переместиться в соседний дом Минатома (где у Ивана Юрьевича из третьего подъезда работали друзья). Там мы еще какое-то время вели сомнительную протестную деятельность, пока здание не взорвали. В тот день меня не было рядом с моими соседями – поэтому я сейчас рассказываю тебе эту историю.

– Тебя, как обычно, предупредила Рита? – задумчиво спросил Давид, который на самом деле уже не раз слышал этот рассказ, но не терял надежды, что я припомню новую увлекательную подробность.

– Нет, меня отвлекли…

Я помолчала, мне не хотелось продолжать эту тему. Я принялась рассказывать о другом, и Давид меня понял.

– Знаешь, когда-то в нашем доме жил один писатель – его фамилия была Олеша. Это был детский писатель, но, несмотря на те дивные книги, которые он писал (помнишь, сказку «Три толстяка»?), его жизнь в реальности была довольно жуткой. Жил он бедно, часто выпивал, а поскольку дома у него не хранилось ничего ценного, он оставлял записку: «Дорогие воры, пожалуйста, не ломайте дверь – ключ под ковриком».

Эту историю Давид от меня не слышал, поэтому оживился и улыбался, с интересом заглядывая в глаза – вдруг я еще чего-нибудь вспомню. Но я почти ничего не помнила, как мне казалось.

– Ты любила детей, да, Сона?

– Дети, единственное, что стоит любить, ты же знаешь.

– О да. Но я все же позволю себе больше. Со временем, – он явно дразнил меня. – Кстати, Сона, можно мне увидеть Елочку? Я спрашивал отцов, но они сказали, что это решение принимаешь ты.

– Конечно, можно – когда я тебе запрещала с ней видеться?! – я провела рукой по мягким русым волосам моего взрослого мальчика. – Вы видитесь с ней на учениях? Как ее успехи?