Шрифт:
Оверт помолчал. Харт видел, как тот что-то взвешивает, перебирает в памяти. Оверт был разумным, у которого были связи везде. Он работал десятилетиями, и многие его решения и сделки создавали для него долг или должника.
— Понимаю, — сказал наконец Оверт. — Ладно. Попробую выйти на него сам. Есть у меня одна старая возможность. Разумный, который может организовать правильное знакомство, не напрямую, а через несколько рук. Может, поможет. Может, найдётся что-нибудь на этого лейтенанта.
— А если не поможет? — осторожно спросил Харт, слегка приподняв бровь. — Что тогда?
— Тогда, — произнёс он медленно, как, взвешивая каждое слово, — мы будем вынуждены решить эту проблему другим способом. Более радикальным способом. Но к этому мы придём, только если первый вариант полностью не сработает. Даю тебе две недели. За две недели я должен знать результаты. Ясно?
— Ясно, — кивнул Харт.
Оверт чуть прищурился, именно так прищуриваются, когда не хотят отвечать прямо, но и молчать тоже было не нельзя. Это была одна из его привычек, которые Харт выучил наизусть за годы совместной работы. Секунда молчания перед ответом означала, что он делал выбор. Выбор тщательный, продуманный, взвешенный.
— Тогда будем думать иначе, — произнёс он тоном разумного, обдумавшего проблему со всех сторон. — Но сначала давай разберёмся, с чем именно мы работаем. Расскажи мне о нём подробнее. Не то, что в деле написано — это я и сам прочту. Там они все выглядят одинаково. Расскажи, что ты о нём думаешь на самом деле. Ты с ним говорил лично. Каков он на самом деле, когда никто за ним не смотрит?
Харт помедлил, подбирая слова. Вопрос стал для него неожиданным. Оверт обычно интересовался цифрами, рисками и суммами, а не характерами. Такой подход был ему совершенно несвойствен. В его лексиконе обычно не было места для подобных оценок. Харт всегда думал, что он жил числами, вероятностями, математикой деловых операций. Но сейчас явно что-то сдвинулось в его мышлении.
— Умный, — начал Харт медленно, тщательно подбирая каждое слово. — Он не по-детски умный. Держится спокойно, но это не безразличие — он всё время считает. Оценивает, просчитывает варианты. Я таких видел немного за почти двадцать лет в тюремной охране. Считаные единицы. Очень опасен. Я видел запись, как на него напал падальщик, один из авторитетов у местных падальщиков. Так, он с ним разобрался, не приложив никаких усилий. Словно искоренил назойливое насекомое, которое надоело видеть ему. Спокойно и хладнокровно.
— Что именно он просчитывает? — спросил Оверт, проявляя интерес, который уже казался Харту непритворным.
— Пути выхода, — ответил Харт. — Расстановку сил. Кто чего хочет и чем можно воспользоваться. Я видел это в его глазах, когда я делал ему предложение. Он слушал меня внимательно, но я отчётливо понимал. Он искал в моих словах не выгоду для себя, а ловушку. Не соглашался не потому, что ему не нравились условия. Условия для него были выгодны и привлекательны, но он их даже слушать не стал. Потому что не верит ни одному слову, которое исходит от тех, кто сделал это предложение, заинтересованных в его перемещении отсюда. Это был не отказ, из упрямства или гордости. Это была осознанная подозрительность.
— Осторожен, — констатировал Оверт, произнеся слово так, как произносят диагноз болезни.
— Параноидально, — уточнил Харт с лёгким движением головы. — И при этом совсем не труслив.
— Говоришь, опасен в семнадцать лет? — осведомился Оверт, и в его голосе прозвучала нотка скептицизма, смешанного с интригой.
— Очень, — ответил Харт уверенно.
— Именно поэтому за ним охотятся, — пробормотал Оверт, скорее себе, чем Харту. Он откинулся на спинку кресла, ища удобное положение, которого не было и не могло быть в этом разговоре. — Ладно. Значит, добровольно не пойдёт, продать напрямую не выйдет, опекун стоит поперёк дороги. Давай системно, как всегда. У него есть родственники? Кто-то близкий, через кого можно надавить? Брат, сестра, тёти, дяди? Кто-то, кто ему небезразличен?
— Я проверял тщательно, — отозвался Харт, и в его голосе звучала уверенность разумного, тщательно выполнившего свою работу. — Родителей у него нет. Других родственников в реестрах тоже нет. Никаких. Ни единого упоминания в документах.
— Совсем никого? — В голосе Оверта мелькнуло что-то похожее на профессиональный интерес, то самое выражение охотника, учуявшего след. Это заинтересовало его больше, чем ожидалось. Его плечи немного подались вперёд. — Странно для парня его возраста. В семнадцать лет обычно ещё какие-то связи с родственниками остаются.
— Ничего странного, если знать его историю, — сухо ответил Харт. — Он вырос не в том месте, где заводят семейные альбомы. Он дикий. Совершенно дикий.
— А в каком месте вырос? — Оверт наклонился вперёд с явным интересом, заострив внимание.
— Неизвестно. Нет данных в архивах, нет свидетельств. Есть приятель по детдому. Один-единственный, как я понимаю, может что-то знать, но где он неизвестно. По слухам, на флоте под прикрытием флотской СБ. Может быть, может быть нет. Слухи они весьма ненадёжны.