Я уточнил, что именно хочу увидеть — ориентацию отдельных зёрен, состояние границ и локальный состав в той области, где проект начинал расходиться с образцом.

— В Тихой Гряде подходящего оборудования нет. Нужные методы доступны в региональном материаловедческом комплексе Хейра. Физические образцы без приоритета обрабатываются через девять — четырнадцать суток.

Девять суток для серой пластинки, которую можно было изготовить заново за ночь, звучали нелепо.

Я открыл журнал синтеза. В нём уже лежало почти всё: проект, температурный профиль, давление, скорость изменения режима, контрольные значения по стадиям.

— Они могут воспроизвести образец по этому журналу?

— В пределах совместимости установок. Для стандартных учебных составов удалённое воспроизведение входит в образовательную квоту.

Я перечитал последнюю строку на экране. На Земле между такой пластинкой и оборудованием классом выше стояли бы лаборатория, люди, очередь и обычно ещё человек, который знает человека. Здесь восьмилетнему ребёнку на фронтире достаточно было передать цифровой процесс в другой город, если местная установка уже не видела нужного масштаба. За последние два года подобные вещи не перестали меня поражать; я только научился не замирать над каждой такой.

В запрос добавил сравнение проектной и реальной текстуры, состояние границ и карту локального состава. Веста предложила готовое заключение, расширенный набор или исходные измерения. Я выбрал исходные.

— В исходный пакет войдут измерения по методам, которых нет в твоём текущем учебном профиле.

— Пусть входят.

— Добавляю.

После отправки на экране осталась строка с принятым заданием и расчётным началом синтеза через несколько часов.

Я вернул двадцать третий образец на испытательный стол: до ответа из Хейра с ним ещё можно было поработать.

К полудню на столе лежали четыре записи одного и того же образца при разных режимах нагрева. Я собирался сделать две.

На слабом режиме позднее пересечение отодвигалось почти к самому плато. На более горячем нижняя точка догоняла верхнюю гораздо раньше. Это уже было не похоже на случайную особенность одного запуска: что-то в материале меняло вклад с температурой.

Я открыл справочные зависимости для исходной керамики и некоторое время ругался на обозначения. В учебных материалах одно и то же направление можно было описать через ось текстуры, локальную систему координат или индексы кристаллической решётки; все три варианта были правильными и все три прекрасно мешали друг другу, если переключаться между источниками слишком быстро.

Кривые теплопроводности наконец легли рядом. С температурой они действительно сближались — не настолько, чтобы одной этой зависимостью получить мой разворот, но достаточно, чтобы простая постоянная анизотропия уже выглядела подозрительно.

Я добавил в расчёт три области — центр и два края — и подставил туда ориентации, которые действительно показывал сканер. На среднем режиме расчёт сразу приблизился к эксперименту. Стоило чуть сдвинуть температурную зависимость одного края, затем другого, и линия стала ещё лучше.

Палец уже лежал над следующим параметром, когда я посмотрел на список значений слева. Четыре из них никто не измерял: я просто двигал их внутри правдоподобного диапазона и радовался, что график становился красивее.

На Земле таким способом можно было объяснить почти всё, если заказчик достаточно устал, а график достаточно цветной.

Последние изменения я откатил и отдельно пометил оценочные параметры. Совпадение стало хуже, но теперь было видно, какая его часть действительно следовала из измерений.

Дверь открылась, ударившись о стопор.

Тоф вошёл боком: обе руки у него были заняты небольшим колесом и куском оси. Колесо оставило на футболке чёрный след ещё до того, как он дошёл до стола.

— У тебя тонкая линейка есть?

Я показал на нижний ящик.

Он полез туда сам, сначала достал щупы, потом короткий угольник, только с третьей попытки нашёл линейку. Всё это время колесо лежало на краю моего стола, и я дважды сдвигал его подальше от проводов.

— Нел говорит, ось кривая, — сообщил Тоф, приложив линейку к детали. — А она ровная.

— Если она, по-твоему, ровная, зачем линейка?

— Чтобы Нел показать.

Я приложил линейку к оси. У самого конца между металлом и кромкой остался тонкий просвет. Тоф наклонился ниже, прищурился, потом забрал ось и прокатил её по столу. Один конец едва заметно поднялся и снова стукнул по поверхности.

— Кривая.

Тоф прокатил ещё раз, уже медленнее.

— Вчера не качалась.

— Вчера ты её так же проверял?

Тоф вместо ответа снова прокатил ось.

За дверью кто-то позвал Сену; из коридора потянуло запахом горячего хлеба. Я впервые за несколько часов вспомнил, что скоро обед.