Через десять минут в выемке сидел неровный комок. Через двадцать он стал прочнее. На этом всё.

Стенд позволял наложить контур неповреждённой пластинки на нынешний. Светлая линия висела в пустоте, обозначая срезанный угол. Ремонтная смесь даже не пыталась к ней приблизиться: она затвердела там, куда могла физически дотечь.

Я увеличил количество капсул на цифровой копии. Наплыв вырос. Ещё увеличил — выемка почти заполнилась, зато исходная пластинка начала терять жёсткость: капсулы вытесняли несущий материал. Даже если не считать это проблемой, получался всё равно не угол, а более-менее подходящий по объёму кусок смолы.

Трещину система ремонтировала потому, что повреждение само оставляло ей форму будущего шва. Срезанный угол никакой формы не оставлял.

Я открыл справочный раздел про активные материалы и стал искать системы, которые умеют восстанавливать не только связь между сохранившимися частями, но и потерянную пространственную структуру. Попадались конструкции с резервными каналами, сетками подачи, локальными нагревателями, потом целые ремонтные комплексы: сканер определяет, что исчезло, внешний контроллер сравнивает повреждение с сохранённой моделью, исполнитель добавляет материал туда, где его не хватает. Работало это куда лучше моей пластинки, только собственно «самовосстановления» здесь оставалось немного. Форму помнила не деталь — форму помнил внешний чертёж.

Ниже в обзоре стояла ссылка на регенерацию живых тканей.

Я открыл её не сразу. К биологии у меня до сих пор было примерно такое же отношение, как когда-то к электронике: полезная область, в которой множество людей каким-то образом умудряются понимать то, что я предпочитаю не трогать без необходимости.

На заставке был обычный видеоряд с микроскопа. Сплошной слой клеток, уложенных так тесно, что границы между ними напоминали неправильную мозаику. По центру проходила светлая полоса — там клетки удалили, оставив голую подложку. Запись была ускоренной.

Я прочитал подпись ещё раз: «закрытие стандартного дефекта эпителиального монослоя».

Слово «эпителий» я, конечно, знал. Кожа, слизистые, внутренние поверхности органов. А вот «монослой» оказался буквально тем, чем звучал: один сплошной слой клеток толщиной в одну клетку. В учебной модели его выращивали на прозрачной мембране, чтобы отдельно видеть движение каждой клетки и отдельно проверять, выполняет ли весь слой свою работу как барьер.

Я запустил запись сначала.

В первые минуты ничего заметного не происходило. Потом несколько клеток у светлой полосы изменили форму. Одна вытянулась в сторону пустого места, соседняя стала шире, ещё у двух перекосились границы. Через некоторое время весь край начал медленно двигаться вперёд.

Я остановил видео.

Если из слоя убрали клетки, проще всего было предположить, что соседние начнут делиться, число клеток вырастет и потомки заполнят свободное место. Но на записи края уже ползли навстречу друг другу, а делений я почти не видел.

У ролика был счётчик. Я вывел рядом площадь пустой полосы и количество клеток в поле.

За первый час свободное место заметно уменьшилось. Клеток стало лишь немного больше.

Пришлось смотреть ещё раз, теперь с траекториями.

Клетки действительно ехали. Не плавали в среде и не отрывались по одной: передний ряд вытягивался в свободную область, за ним смещались соседи, а те — тянули следующие. Через несколько часов делений стало больше, но к этому времени края уже проделали значительную часть пути.

Я открыл пояснение к записи.

Первым новым словом была «поляризация».

Здесь поляризация означала, что у клетки появляется направление движения. Пока она сидит внутри сплошного слоя, выраженного «переда» у неё может не быть; возле свободного края одна сторона начинает работать иначе другой. К ране выдвигается широкий плоский выступ, внутренняя структура перестраивается под движение, новые контакты с основанием собираются прежде всего впереди, старые разбираются сзади. Перед и зад возникали не только геометрически — клетка по-разному организовывала эти две стороны.

Широкий передний выступ назывался ламеллиподией.

На схеме он выглядел как тонкая пластинка цитоплазмы, растянутая по поверхности перед клеткой. Под передней мембраной быстро перестраивалась сеть актиновых нитей; по мере её сборки мембрана выдвигалась вперёд. Одного толчка, правда, было мало: если выпустить руку в воздух и не ухватиться ни за что, тело за ней не поедет.

Под клетками лежал внеклеточный матрикс — сеть белков, к которой клетки крепились снизу. Через мембрану проходили интегрины: наружной частью они связывались с белками матрикса, а внутри клетки через другие белки соединялись с актиновым каркасом. В таком месте собирался целый узел сцепления — фокальный адгезионный контакт. Передний край создавал новые контакты, клетка подтягивала к ним тело, старые контакты сзади разбирались.

Я вернулся к видео и нашёл увеличенный участок края. Отдельную ламеллиподию на этом масштабе было видно плохо, зато направление клетки стало очевидным: со стороны пустоты она распластывалась, а сзади оставалась связана с соседями.

Если каждая клетка просто поползёт сама по себе, плотный слой должен развалиться на отдельные клетки. На записи он не разваливался.

В пояснении появился второй тип адгезии — уже не к подложке, а между соседними клетками. Мембраны эпителиальных клеток соединяли кадгерины: белки на поверхности одной клетки связывались с такими же белками соседней, а изнутри эти контакты опять были связаны с цитоскелетом. Поэтому передний ряд мог двигаться, не бросая тех, кто находился позади; силы передавались через весь слой, и миграция получалась коллективной.