— Так нечестно.

— Поздно, — сказал он.

Домой я вернулся мокрый до пояса.

Иса встретила меня в коридоре.

Сначала посмотрела на сапоги.

Потом на штаны.

Потом на куртку.

— Вода была по щиколотку?

— Вначале.

— Каэл.

— Я упал.

— Один раз?

Я снял куртку.

— Не совсем.

Она закрыла глаза.

— В ванную.

— Я могу сначала…

— В ванную!

Спорить было бессмысленно.

Горячая вода показалась почти обжигающей. Пока я отмывал грязь с коленей, Веста сообщила, что Иса оставила сухую одежду за дверью.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Я вытер волосы и оделся.

На кухне Даррен уже был дома и резал хлеб.

Рядом на столе лежало Тофово колесо.

Я остановился.

— Откуда?

— Он занёс.

Даррен поднял конструкцию за спицу.

— Сказал, у меня есть тонкие шайбы.

Он крутанул колесо пальцем. Одна лопатка прошла слишком близко к стойке.

— Цепляет.

— В воде не цепляло.

— Значит, стойку повело, когда высохла.

— Она ещё мокрая.

Даррен потрогал дерево большим пальцем.

— Тогда просто криво собрали.

— Тоже вариант.

Иса поставила передо мной тарелку.

— Сначала еда. Потом чужие инженерные катастрофы.

— Она не катастрофа, — сказал я.

Даррен ещё раз крутанул колесо.

— Пока нет.

Тоф пришёл за ним уже в темноте. Мы вышли к калитке, и он показал кусок тонкого пластика, который собирался пустить на новую лопатку.

— Мягкий, — сказал я.

— Зато режется.

— Его выгнет.

— Посмотрим.

Он сунул пластик под мышку вместе с колесом и пошёл домой.

Через четыре дня после учебного центра я снова добрался до серой пластины.

Не до самой пластины — её мне домой, разумеется, никто не выдал. Веста открыла запись занятия на стеновом экране, и там появился тот же график: одна сторона образца нагревалась, потом Сена меняла управляющее состояние, и направление переноса тепла поворачивалось вместе с ним.

В первый раз я смотрел на это как инженер: температура здесь, поток туда; условия меняются — поток идёт иначе. Что внутри? Каналы? Фазовый переход? Активная перекачка? Что-нибудь ещё, чего я не знаю?

За четыре дня ответ не появился. Зато рекомендованный Сеной раздел по строению твёрдых тел успел показать неприятную вещь: почти каждое слово по отдельности я понимал, а вместе они переставали быть понятными.

— Веста, верни предыдущий абзац.

Текст сдвинулся назад. Перечитав предложение про колебательные состояния решётки, я ткнул в одно слово.

— Здесь «моды». Что именно имеется в виду?

Веста ответила. Прослушал до конца, вернулся к началу и обнаружил, что теперь мешают уже два других слова.

— Стоп. Не продолжай.

Веста замолчала. Я откинулся на спинку стула.

На заводе всё было проще. Не вообще проще — это было бы смешно говорить о производстве. Но теплопроводность для меня большую часть жизни оставалась величиной из таблицы: материал такой-то, температура такая-то, коэффициент такой-то. Если нужен расчёт — подставляешь число, проверяешь диапазон, учитываешь контакт, загрязнение, толщину стенки и идёшь дальше. Почему у конкретного сплава коэффициент именно такой, а не в полтора раза выше, обычно интересовало материаловеда, а не технолога, которому к пятнице нужно было выпустить партию теплообменников.

Свойством я умел пользоваться. Теперь пришлось разбираться, откуда оно вообще берётся.

— Веста.

— Да, Каэл.

— Мне не нужно ещё одно определение. Покажи, что я должен понимать до этого раздела. Не по возрасту. По зависимости.

Ответ пришёл не сразу. Текст учебного блока исчез, а вместо него появились прямоугольники, соединённые тонкими линиями. Сверху стояло то, ради чего я полез сюда: перенос энергии в твёрдом теле. Ниже расходились ветви.

Структура кристалла.

Колебания решётки.

Термодинамика.

Статистическое описание.

Электронные состояния.

Математический аппарат.

От некоторых прямоугольников уходило ещё по три-четыре линии, потом ещё. Я прокрутил схему ниже. Она тянулась дальше — ещё на несколько экранов.

— Это обязательные разделы?

— Нет. Показаны зависимости для полного курса. Для выбранного тобой фрагмента часть узлов можно проходить на прикладном уровне.

— Какие?

Часть прямоугольников потускнела. Оставшихся всё равно было много.