— Тебе, Саша, коньяк или виски? Мне «Камю» не очень нравится. Я виски предпочитаю. Особенно «Уокера» люблю. Почти самогонка, но высшего качества. Я нашу родную пять раз через противогазную коробку пропускал — все равно сивуха. А «Блэк Лэйбл» — это вещь... Так тебе что наливать?

Саша Гутман не знал, что Валера только начал его удивлять. Конечно, мужик и виски есть вещи несовместные. Но всякое в жизни бывает. Грабанул, допустим, Валера богатый уваровский «шоп», приволок десяток ящиков благородных напитков, а с закуской напряг. И без компании пить тошно. Вот и «сдается почти даром».

Это была первая и довольно естественная версия, которая пришла в голову Гутману, но то, что было на самом деле, он и в страшном сне не мог себе представить.

После второго стаканчика виски собутыльники подружились, после третьего — побратались. Гутман узнал, что Валера сидел за благородное дело... Лет двадцать назад, возвращаясь с ударной работы на своем тракторе, он заметил возню в кустах. Заглушил мотор — и вдруг услышал женский крик. Слов и междометий было много, но общий смысл был таков: «Ой, пусти! Ой, не трогай! Ой, ты мне все порвешь!»

Валера взял гаечный ключ, выбежал на дорогу и стал приближаться к кустам. Пьяным в местном понимании этого слова он не был, но был в кондиции, позволявшей прямо вести трактор.

Картинка за кустами была соответствующей: девка лежит на траве, незнакомый парень — на ней. Девка вопит, а парень пытается освободить от одежды и ее, и себя.

Валера короткими емкими словами посоветовал чужаку прекратить безобразие. Но громила встал, подтянул штаны и врезал трактористу в левый глаз.

Когда Валера поднялся, его шатало из стороны в сторону. Именно поэтому во второй раз громила промахнулся, а защитник орущей девушки случайно попал в цель. И удар-то был не сильный, да гаечный ключ оказался больно старый. Его зазубрины повредили «насильнику» бровь, нос и щеку. Да так солидно повредили, что все вместе потянуло на «причинение тяжких телесных повреждений».

Громила оказался трезвым, а чуть подвыпивший Валера — в крайней степени опьянения.

Но не это главное. Валеру сгубила спасенная им девица. На суде она плакала, называла громилу женихом и заявляла, что за кустами они «играли». На вопрос адвоката, зачем, мол, ты тогда сопротивлялась, девка ответила просто: «Мамка так учила. С удовольствием только шалавы отдаются, а честная девушка должна кричать и брыкаться. Но не сильно...»

Судья оценил благородный порыв Валеры и дал ему не пять лет, а всего три...

— Ты, Валера, ногу в лагерях повредил?

— Не, это здесь, недалеко. Трудовые будни сгубили.

— Это как?

— Мы пахали — с утра и пока не стемнеет. Три трактора рядом шли и пахали, пахали. Все нормы перекрывали. Двое из нас орден могли бы получить, а мне бы, как судимому, только премия светила.

— Ну и?

— До ночи пахали, а потом прямо на поле сели ужинать. Три бутылки уговорили — мало! Я на трактор — и к бабке за самогонкой. Еду, а навстречу — Волга.

— Во встречную машину вляпался?

— Какая машина? Это не машина. Волга — это река... Я дорогу перепутал. Еду — вижу Волга впереди, а ее здесь быть не должно. Пока соображал, трактор на крутой бережок выкатил, покачнулся и с обрыва — вниз... Только утром меня из-под него вытащили... И ордена гавкнулись, и премия моя... Сашок, а виски у нас кончились. Не хочу я коньяк. Пойдем еще бутылочку достанем. «Уокера» или «Белой лошади».

— Пойдем, Валерка... Куда пойдем?

— В баню... Ты, Сашок, высокий. Мы, может быть, и до водки дотянемся...

В баню так в баню... Гутман ожидал увидеть там гору ящиков из уваровского супермаркета, но в предбаннике было чисто и пусто.

Валера наклонился, ухватился за кольцо и поднял крышку люка.

Похоже, Валера в последний момент чуть-чуть протрезвел и сам испугался, предвидя возможные последствия своих решительных действий. Он приблизился к Гутману, схватил его за отвороты куртки и зловеще прошептал:

— Если кому скажешь — убью! Это мне так подфартило. Мне! С тобой, как с другом, поделюсь... А будешь трепаться — убью.

Решив, что теперь его тайна будет сохранена, Валера успокоился, взял с полки фонарик, сел на пол, спустил ноги в люк, нащупал ступеньки и начал спускаться. Саша последовал за ним.

Спускались они долго, а потом оказались в узком кирпичном коридоре. Лестница практически закрывала часть прохода, ведущего к Волге. Свободным был путь к усадьбе.

Валера снял со стены двухметровый шест с петлей на конце и, чавкая по столетней грязи, пошел в сторону графского парка.

Каждые десять-двадцать шагов он останавливался, пытался что-то объяснить, но так и не сказал о главном: