– Английский, – вновь закричал Лосон. – Здесь английский.

– И здесь тоже английский, мужчина, – послышался голос из потока людей в конце улицы Сьерпес. – Подождите минутку, я к вам подойду!

Маленький мускулистый мужчина с большой головой и узким подбородком изящно протиснулся мимо толпы и подал Лосону руку. Его пожатие было крепким. Пожимая руку, он навис над итальянским мальчишкой, цеплявшимся за пояс Лосона, и тот прервал свой поток слов, и уставился на новоприбывшего.

– Дай Секомбе, – представился мужчина. – Я лёг спать в Абериствите, что в Уэльсе, где в университете преподавал философию, а проснулся уже в Севилье. Рад встрече с вами, мистер…

– Лосон.

Мальчишка начал опять что-то канючить. Его рука отпустила пояс Лосона, но ухватилась за фланелевую рубашку человека из Уэльса. Секомбе взял мальчика за руку.

– Я тебя понял, парень, – сказал он. – В бильярдной там дальше по улице собралась небольшая группа твоих соотечественников. Пошли, я отведу тебя к ним. – Он посмотрел на Лосона. – Подождите меня, сэр, я сейчас вернусь.

Секомбе вместе с мальчиком растворились в толпе, но меньше чем через пять минут валлиец вернулся, и опять повторил:

– Лечь спать в Абериствите и проснуться в Севилье – просто мучительное проклятье. Но я рад, что жив, сэр.

– У вас есть семья?

– Только отец. Ему восемьдесят четыре.

– Вы везунчик. Я имею в виду, что больше не о ком переживать.

– Возможно, – но тут его голос напрягся: – Вчера бы я так не подумал.

Двое мужчин смотрели в глаза друг другу, а в это время общий плач стал менее истеричным, превратившись в какой-то абстрактный гул. Люди сновали между ними, а кто-то рассматривал их из вестибюлей и с балконов зданий, словно к чему-то прицениваясь. Краем глаза Лосон заметил, как круглолицая женщина в меховой накидке внезапно резко упала на тротуар и видимо сильно ударилась. Женщина-эскимоска, похоже, умирала, а прямо в это время какой-то ребёнок стал срезать с её шеи бусы с зубами и ракушками.

Лосон повернулся в сторону упавшей женщины, наблюдая за этим грабежом. Разозлившись, он расстегнул свои наручные часы и запустил ими в голову мальчишки. Они задели того по касательной, слегка расцарапав ухо.

– Ты, шакалёнок, а ну марш отсюда!

Светловолосая женщина с красным лицом, что следила за Лосона из ближней двери, толкнула мальчишку с ножом, двинув его своей ногой прямо в зад. После этого она подняла брошенные часы, приподняв юбки, и опять заняла свою позицию в дверях кафе, где находилась до этого.

– В этом климате, в этой среде, – проговорил Дай Секомбе Лосону, – эскимоска обречена. Тут и психология, и эмоции, да и простая физиология. Несколько человек уже умерло от этих причин. Здесь мы мало что можем сделать, сэр.

Лосон повернулся к валлийцу с выражениями страха и отчаяния на своём лице. Как этот кучерявый обломок человека всего за три-четыре часа пришёл к состоянию обыденного рассуждения о смертях простых людей на улице? Это всё от того, что небо над ними голубое, а здания вокруг, принадлежащие различным эпохам, стоят непоколебимыми?

– Вы зря пожертвовали свои часы, Лосон, – произнёс многозначительно Секомбе.

– Какого дьявола эта бедная женщина здесь оказалась? – требовательно сказал Лосон, обводя рукой окрестности. – И какого дьявола мы все здесь оказались?

Кровоточащие раны и первые сладкие намёки на начинающиеся разложения словно насмехались над пылом его негодования.

– Хорошие вопросы, – сказал валлиец и, взяв Лосона за руку, повёл его прочь с улицы Сьерпес. – К сожалению, я не могу дать ответы на них.

Этим вечером они ели жареную рыбу и пили пиво в маленькой грязной квартирке над магазином, витрины которого были сплошь заставлены упаковками c различными презервативами. Рыбу они раздобыли в пескадерии (исп. – магазин рыбы) – за магазинами этого типа тут стали присматривать греки и выходцы из Югославии, которые держали рыбные магазины у себя на родине. Пиво они взяли в одном из баров на улице Змей. И рыба и пиво были одной и той же температуры – комнатной, – но вкус у них был неплохой.

К вечеру общий плач, который днём превратился в печальный гул, вновь приобрёл утренние нотки ужасной скорби и горя. Плач уже не был таким громким, как утром, но это только потому, решил Лосон, что в городе, вероятно, стало меньше людей – кто-то умер, но большинство, не представляя реальных масштабов возникших перед ними расстояний, просто отправились в направлении своего дома.

Лосон жевал зажаренную в соусе рыбу и запивал её слегка горьковатым пивом Cruz del Campo.

– Разве это не прелесть, – говорил Секомбе, сидя на плитке подоконника одного из окон, – ужинаем над магазином резиновых изделий. И это – в католической стране.