К дверям медпункта подходят двое санитаров с новым раненым. Я подхватываю край носилок и помогаю занести его в соседнюю комнату. Это полезнее, чем стоять у стены и следить за врачом, который ничего мне не должен докладывать каждые полминуты.

Когда возвращаюсь, у входа лежит знакомый рюкзак. Ремень порван, наружу вывалились мокрая тетрадь и упаковка печенья. В пакете для личных вещей блестит экран телефона, перечёркнутый трещинами. Один угол вдавлен внутрь. Я нагибаюсь, подбираю тетрадь и закрываю её, успев увидеть фамилии и цифры напротив. Никаких громких заголовков, только отметки, кому сколько воды.

— Волонтёрская группа подтвердила личность. Соколова Вера Сергеевна, двадцать два. Координатор спрашивает, куда дальше направят, — говорит подошедший дежурный, держа в руках её документы.

— После решения врача. Вещи соберите и подпишите, чтобы не потерялись, — отвечаю я, укладывая тетрадь поверх рюкзака.

В помещении становится тише. До меня доносится голос врача, затем неразборчивый ответ Веры. Значит, пришла в себя. Я заглядываю через открытый проход и вижу, как она пытается приподнять голову, а фельдшер просит её лежать спокойно. На соседней койке мужчина с перевязанной кистью следит за всем с тем безучастным терпением, которое появляется у людей только от большой усталости.

— Давно знакомы? — спрашивает врач, заметив, что я опять стою у двери.

— Из завала вытащили. Час назад, — отвечаю я, и он коротко усмехается, ничего не поясняя.

— Сейчас наблюдаем. Сотрясение, ушиб голени, загрязнённая рана плеча. Признаков тяжёлой травмы при осмотре не вижу, но после завала за один взгляд выводов не делают, — объясняет он, записывая что-то в карте.

— Утренней машиной можно? — уточняю я и сразу замечаю, как он перестаёт писать.

— Если будет можно, я скажу. Пока дороги стоят, торопить вообще некуда, — отвечает врач, без раздражения возвращаясь к записи.

Я киваю. Это нормальный ответ, и спорить с ним незачем. Оттого особенно противно поймать себя на облегчении. Девушка не поедет утром — значит, будет здесь. Мне следовало бы думать лишь о том, что ей окажут помощь, а я почему-то уже успел добавить к этому её присутствие.

Вера

Я просыпаюсь от обиды. Кто-то забрал у меня канистру, и я никак не могу объяснить, что её нужно отнести детям. Ещё секунда — и я понимаю, что никакой канистры нет. Есть одеяло, в которое вцепилась моя правая рука, тусклая лампа за матовым плафоном и чужой кашель совсем близко.

Плечо болит. Не так, как вчера, когда я не знала, что именно во мне сломалось, а сосредоточенно, в одном месте. При попытке сесть к нему присоединяются голова и нога. Я укладываюсь обратно, сердитая на эту слаженную забастовку, и осторожно поворачиваю лицо к проходу между койками.

— Далеко собралась? — спрашивает парень в медицинской одежде, перехватывая мою кружку, прежде чем я успеваю задеть её локтем.

— Пока только понять, где я. Выше этого планы ещё не поднимались, — отвечаю я и морщусь: голос скрипит, словно долго молчала.

— Медпункт при полевой базе. Вчера вечером привезли. Воду маленькими глотками, сразу не вставай, — поясняет он, помогая мне приподнять голову.

Вчера вечером. Значит, та часть ночи, в которой я диктовала папин номер, не приснилась. Помню мужскую ладонь, белый край лотка, собственное раздражение от того, что забываю цифры. Остальное складывается плохо, и я не тороплюсь. Стоит потянуть за одно воспоминание — в ушах звенит сильнее.

На мне чужая просторная рубашка, левый рукав не застёгнут. Под ним повязка; правую голень поддерживает свёрнутое одеяло. Я шевелю пальцами ноги и с неожиданным облегчением вижу, что они слушаются. До этого боялась проверить.

— Надя? И люди, которые были в подвале? — спрашиваю я, отставляя воду обеими руками, чтобы не расплескать.

— Добрались до эвакуационного пункта. Нам передали, тебя отдельно просили успокоить, — отвечает он с улыбкой, будто ждал именно этого вопроса.

Я выдыхаю слишком резко, и сразу приходится кашлять. Парень даёт мне салфетку, а я закрываю ею рот и жду, пока успокоится дрожь. Из подвала я помню только свет фонарика и голос Нади. Уже успела придумать несколько страшных продолжений.

Телефон лежит в пакете на тумбочке. Я узнаю цвет чехла и тянусь к нему раньше, чем успеваю вспомнить про плечо. Экран вдавлен, на кнопку аппарат не откликается. В нём контакты, фотографии, незаконченные заметки — всё то, что вчера считалось частью меня, а теперь умещается в испорченный кусок пластика.

— Позвонить можно будет? Отец не знает, где я, — прошу я, положив пакет обратно.

— Координатор с ним связался. Скажу дежурной, что ты уже можешь говорить сама, — обещает парень, проверяя запись на листе у кровати.