Утро здесь узнаётся не по солнцу. Окна закрыты так, что через щели пробиваются узкие полосы света, и я не могу определить, с какой стороны двор. Просто в помещении становится больше голосов, приносят чай, кто-то просит выключить лампу над его лицом. Обыкновенная больничная жизнь продолжается в нескольких километрах от разваленного дома. От этого трудно привыкнуть к собственной постели: слишком недавно подо мной был битый бетон.

Врач приходит с чашкой, которую оставляет у двери, и долго расспрашивает меня о голове. Где болит, тошнит ли, помню ли своё имя. Последний вопрос раздражает, но я отвечаю и только потом понимаю, что он видит это раздражение и совсем не обижается.

— С плечом справились, голень сильно ушиблена. За головой понаблюдаем ещё, поэтому геройствовать сегодня не нужно, — говорит он, поправляя край повязки.

— А через сколько я смогу уехать? — спрашиваю я, стараясь не смотреть на оставленную чашку: он так и не успел сделать ни глотка.

— Ориентируемся на трое суток наблюдения, дальше по состоянию. Раньше обещать не буду. И дорога пока закрыта, — отвечает врач, присаживаясь на край соседнего свободного стула.

Я молчу. Трое суток звучат как чужая жизнь: столько воды можно развезти, столько фамилий уточнить. Но если он сейчас попросит меня пройти до двери, я вряд ли сумею доказать свою незаменимость. От этой очевидности злиться хочется ещё сильнее.

— Я могу хотя бы связаться с группой? У меня в тетради люди, которых надо отметить, — объясняю я, проводя ладонью по одеялу, чтобы занять пальцы.

— Можешь. Только не вместо сна и лечения, — соглашается он и наконец забирает свою чашку.

Он приходит, когда я пытаюсь снять с булки бумажную салфетку. Та прилипла намертво. Я ковыряю корку здоровой рукой, ненавижу эту булку и поднимаю глаза только после того, как у тумбочки останавливаются чужие ботинки.

Без каски его сразу не узнаю. Темноволосый, жёсткая линия рта, щетина, которую утром явно никто не собирался брить. На переносице след от пыли или старой царапины. Он не похож на человека, который должен помнить, кому нужна ещё одна салфетка, но замечает мою возню, берёт чистую из пачки и молча кладёт рядом.

— Вера Соколова? Макар Громов. Командир группы, которая вас вытаскивала, — представляется он, оставаясь у тумбочки.

— Значит, имя вы всё-таки узнали, — говорю я, прежде чем успеваю придумать что-нибудь более благодарное.

Он вопросительно приподнимает бровь. Я смотрю на его руки, вспоминаю, как держалась за рукав, и заставляю себя сказать нормальные слова.

— Спасибо. За меня и за остальных, — добавляю я уже тише, поднимая взгляд к его лицу.

— Остальным тоже досталось, но все из подвала вышли. Вам повезло, — отвечает он после короткой паузы, словно принимает благодарность и сразу прячет её подальше.

— До решения врача остаётесь здесь. По территории одна не ходите, к выходу только с сопровождающим, — говорит он таким тоном, каким, наверное, выдаёт распоряжения своим людям.

— Я что, под арестом? — спрашиваю я, отодвигая булку и чувствуя, как постепенно возвращается голос.

— Вы после сотрясения на военном объекте. Здесь не прогулочный двор, — отвечает он и смотрит на мою ногу, будто это дополнительный аргумент.

Вроде бы разумно. Только сказано так, что хочется немедленно встать и доказать обратное.

— Я работаю с гуманитарным центром. У меня документы, а не желание гулять у вас под окнами, — произношу я, стараясь не перейти на крик.

Макар

На третий день я встречаю её у двери медпункта. Вера держит папку под мышкой и спорит с санитаром из-за какого-то списка. Ногу ещё бережёт, левое плечо старается не поднимать, зато голос уже тот, который положен человеку с её упрямством. Увидев меня, она замолкает. Санитар пользуется паузой и уходит с таким облегчением, будто я только что принял у него тяжёлую смену.

— Вас выписали на хозяйственные работы? — спрашиваю я, остановившись у ступенек.

— Я помогаю разобрать фамилии. Не волнуйтесь, обороноспособность базы не пострадает, — отвечает она, прижимая папку здоровой рукой.

— Голова не кружится? — уточняю я, глядя на то, как она перенесла вес на здоровую ногу.

— Когда не командуют, почти нет, — отвечает она и тут же отводит глаза, словно сама понимает, что огрызнулась без причины.

Я пропускаю её в здание, затем иду к врачу. Он считает, что при сохранении нынешнего состояния утром можно отправлять Веру дальше. Осмотр перед выездом, затем перевязки по месту, осторожный режим ещё какое-то время. Он перечисляет ограничения, а я слушаю слишком внимательно и замечаю это лишь тогда, когда ловлю его взгляд.

— Для сопровождающих всё запишу. Не придётся запоминать, — говорит он, пододвигая к себе карту.

— Завтра идёт наш транспорт до пересадочного пункта. Мне согласовали сопровождение, могу взять её в машину, — поясняю я, стараясь, чтобы это прозвучало деловым вопросом.

— Если не будет ухудшения, пусть едет. Условия по дороге ей объясним, — отвечает врач, возвращаясь к записям.

Приказ на сопровождение появился утром. Нужно проводить машины и забрать на обратном пути людей для группы. Я не выдумывал поездку ради Веры, но, когда распределяли места, слишком быстро предложил своё. Токарев ничего не сказал. Он вообще последнее время проявляет редкое благоразумие и молчит именно там, где мне хочется услышать возражение.