— Просить прощения? — переспросила я.

Встречный поезд все не кончался. Его огни заливали коридор вспышками, в ритме мелькания вагонов.

Я увидела, как запах его пота буквально растекается по моему телу. Увидела его огромную руку, плечи. И внезапно все стало белым, как его рубашка, белым, как кожа на его лице, как мигающие огни, следы снега на земле, охвативший меня холод. Мужчина прижался к окну. Достаточно было проскользнуть, воспользоваться оставшимся пространством. Я была такая маленькая и худая, так почему же я оставалась неподвижной?

Тошнота разрывала мне внутренности. Я почувствовала, как желчь поднимается ко рту и судорожно, с болью, извергла из себя всего несколько наперстков бледной жидкости да две-три слезинки, от которых у меня защипало в глазах.

Мужчина вцепился в ворот моего свитера.

— Гляди, что ты наделала, дура несчастная! — рявкнул он, показывая на свои запачканные ботинки.

Должно быть, его пальцы скользнули по моей шее. «Антуан», — пролепетала я. Коридор начал кружиться, мое тело обмякло, я почувствовала, что теряю сознание. Увидела мельком, как незнакомец исчезает, ускорив шаги — наверняка опасался новых неприятностей. Потом меня накрыло тенью.

Понадобился этот инцидент, чтобы я вспомнила. До Жюста, после Жюста. А главное, никогда при Жюсте, вплоть до этого вечера. В ресторане-то они сперва волновались, но потом в конце концов это неизбежно стало вызывать лишь смех. Надо уточнить: два-три раза в месяц как минимум. Сначала белизна, потом звезды и черная дыра. Хозяин спешил растрезвонить по всему залу: Аньес опять в отрубях!

Они перестали беспокоиться, знали, что я очухаюсь. Мне бы в цирке выступать со своим обморочным номером: почувствовав первые же симптомы, я старалась уединиться в таком месте, где могла бы упасть, ничего себе не повредив. Затем, сохраняя часть сознания в своем бессознательном состоянии, я была способна поддерживать или прервать эту искусственную кому по собственному желанию. Я путешествовала в каких-то фантастических областях, витала в полной черноте, слушала песнь безлицых сирен. Каким бы ни становился контекст, который предшествовал падению в бездну, сама экскурсия была приятной. Я продвигалась сквозь разноцветные детские рисунки, сквозь успокаивающие запахи, сквозь какие-то пушистые субстанции. В этом последнем измерении мои чувства вновь обретали наконец разумное обоснование.

Я вернулась в наше купе. Жюст все еще читал. Так что мы прожили эти несколько минут на параллельных путях. Про мое злоключение он так и не узнал: ничего не видел и ничего не почувствовал. А я ничего не сказала. У меня еще немного болело сердце, но ноги уже окрепли. Я молча села и стала напоследок смотреть в ночь, несущуюся вдоль рельсов. Прибытие было неотвратимо: пассажиры уже вставали со своих мест, становились похожи на собственный багаж. Некоторые шли, навьюченные лыжами, натыкались на перегородки, вместе шутили, обменивались обещаниями горячего вина и хорошей лыжни. Весь поезд шумел, приобретая веселый каникулярный вид.

Жюст поднял глаза и захлопнул книгу.

— Конечная остановка, Мамочка. Приехали!

Он достал сумку, протянул мне пальто.

— Давно в горах не была? — спросил он, подталкивая меня к двери.

Я сказала Жюст, что никогда здесь не была, а снег для меня — только грязная каша под колесами машин, я его другим никогда и не видела. Он мне не поверил. Хотя так и было. Ну да, мои родители предпочитали море, каждый год туда уезжали на пять недель: один и тот же пляж, те же волны, тот же кемпинг, та же свалка — берег моря вечно притягивает отбросы.

— Ни книг, ни музыки, ни снега… Какая тоска, — заключил Жюст позже, когда автобус вез нас к шале. — А с тех пор как ты живешь одна, что ты делаешь со своим временем? Вот загадка!

Мне не хотелось врать, но для объяснений было слишком поздно. Так что я всего лишь сказала:

— Я так мало выхожу, Жюст.

Он не настаивал. Мы прижались друг к другу на дерматиновых сиденьях. А поскольку наши места были в самом конце автобуса, никто нас не видел, и мы тоже никого не видели.

— Прямо как школьники, — сказал Жюст.

И наши губы, а потом наши тела, уже не разлучались.

Нас ждали три восхитительных дня. Словно прыжок из времени, прообраз прощания. Мы закроем за собой дверь, чтобы забыть о мире — только мы и безмолвие, — и будем вырабатывать, как в пробирке, алхимическую смесь наших душ.

Друг на друге, друг под другом, друг в друге. И так целых три дня.

Жюст бросил сумку на землю, опрокинул меня на стол.

— Друг в друге, — шепнул он мне на ухо.

Шале принадлежало типу, с которым Жюст работал. Он сообщил мне это тем же вечером, в автобусе. И вот теперь против моей воли передо мной предстает лицо и жизнь этого человека: на десятках фотографий, развешенных по стенам, красуются его семейные секреты. Одна жена, вторая, растущие от снимка к снимку дети. Он сам — высоко задранный подбородок, грубые черты, густые усы.

— Ах да, верно, Мамочка, ты же не знаешь Абеля.

Жюст оживляется. Я еще никогда не видела его таким воодушевленным, таким словоохотливым. Абель, говорит он, такой потрясающий. Остроумный, блестящий, поверь мне, стажерки к нему так и липнут, он определенно пользуется успехом.

— Ну так что, Аньес, ты его таким себе представляла?

Я никаким его себе не представляла, Жюст. Зато вижу, что этот Абель, раз уж его так зовут, занимает слишком много места. Моего места. Ты стал возвращаться все позже и позже, все более пьяным, порой пренебрегаешь моим телом. Конечно, я ничего тебе не сказала. Просто подумала: если Жюст его любит, то должна ли я тоже его полюбить или же возненавидеть?