За полчаса до обеда.

Просыпаюсь. Щупаю языком зубы — стоят твёрдо. Но во рту по-прежнему тесно. Осторожно трогаю лицо, результатов обещанного от предка не чувствую. Оно раза в полтора стало шире. Причём с уклоном в левую сторону.

Осторожно поднимаюсь, сажусь. Короткий прилив головокружения быстро проходит. В ушах не шумит. Оглядываю открытую часть рук — синяки расцвели живописными пятнами.

Поднимаюсь, подхожу к зеркалу. Предку моему оно не нравится, где-то он и получше видал. Знаю, что есть такие, хотя бы в матушкиных покоях или у Сесилии. Но дорогие очень.

М-да… что-то не слишком предок утрудился. Если справа лицо всего лишь багровое, то с левой стороны с синюшным оттенком. Правша мой папашка, поэтому с правой бьёт сильнее.

Придётся самому исправлять…

«Нет!», — меня останавливает короткий приказ предка. Далее стою минут десять, внимательно выслушиваю инструктаж. М-да, мудрый он старикан, я бы сам ни за что не догадался.

В дверь кто-то постукивает ногой, на моё невнятное «угу» она открывается. Паула.

— А-ах! — эта дура всплёскивает руками, и поднос с обедом рушится на пол.

Рассматриваю остатки. Меня часто поражает тупость окружающих…

«Неотъемлемое свойство реального мира. Люди очень медленно умнеют. Просто прими это».

Почти вижу, как предок флегматично пожимает плечами. Парадоксальным образом успокаиваюсь сам.

Тупость не в том, что девушка выронила поднос. Обычная неловкость. Бывает. Идиотизм в том, что принесли мне обычный обед. Имбецилы! Мне жевать почти невозможно.

— Я сейчас всё уберу, Ваша милость, быстро уберу и принесу снова… — суетится девушка, подбирая всё, что можно собрать руками.

Ага. Принесёт. Точно такой же. Бесцеремонно беру её, копошащуюся у моих ног, за волосы. Подтягиваю вверх.

— Б-бульфон, ф-дура. П-пуфсой. К-хифшель. В-лошку. Ф-с-с-ё, — выговариваю кое-как.

Хлопает глазами бестолково. Врезать ей, что ли? После этого у неё вроде сообразительность резко усиливается.

Ограничиваюсь тем, что разворачиваю её лицом к двери и подталкиваю.

Приносит мне затребованное через полчаса. Аккуратно и медленно ем, почти не раздражаясь. Учусь принимать мир, какой он есть, согласно завету предка. Когда закончил есть, показал девушке пальцем на лепёшку, а затем постучал этим же пальцем себе по виску. Девушка краснеет. Кому понравится, когда его тупым обзывают?

После этого с огромным трудом объясняю ей, что она должна говорить, если её спросят.

— Пфофтори.

— Я подошла к лестнице, — со старательной медлительностью говорит Паула, — и увидела, как Ваша милость поднимает Его милость Хендрика и уносит в его покои. Приходила я затем, чтобы занести Вашей милости выстиранную одежду. Больше я ничего не видела.

Последнее добавила от себя.

— Ефо флицво бвыло газвбито, — добавляю последний штрих.

— Ваше лицо было разбито, — послушно кивает девушка.

Затем читает в моих глазах ярко вспыхнувшую жажду убийства.

— Лицо Его милости Хендрика было разбито?

Киваю. Облегчённо валюсь на кровать, жестом отпуская служанку. Вали уже…

Следующий день.

На завтрак я тоже не вышел. Опухоль с лица сильно спала, помогли холодные компрессы на ночь. Однако жевать всё-таки было неудобно.

Но к обеду мне надоело жутко. Так-то я здоров, энергия копится и требует выхода. Предок не позволил использовать свою энергию и увёл меня в Тень. Поэтому обедаю уже полноценно, хотя и в своей комнате. Говорить тоже могу.

— Великое небо, какое же у вас лицо, Ваша милость, — Паула жалостливо старается на меня не смотреть.

Ухмыляюсь. Лицо и правда у меня сейчас очень живописное. Мне даже нравиться начинает. В Тени мы поработали с опухолью, но цветистые гематомы оставили. Пусть будут.

— Тебя ни о чём не спрашивали?

На этот раз Паула быстро соображает:

— Нет. Никто ни одного словечка.

— Ну и хорошо, — неторопливо допиваю компот.

Выходит, Хендрик о девушке тоже умалчивает. Ну и ладненько.

На тренировку я не пошёл. Только немного поговорил с Дризом в присутствии нескольких дружинников. По легенде у меня контузия, и согласно самодиагнозу мне резкие и быстрые движения противопоказаны. Не меньше чем на неделю. Поэтому иду гулять в сад и экспериментирую там с зелёной энергией.

А вот на ужине я появляюсь.

— Добрый вечер всем! — улыбаюсь во всё своё цветистое лицо.

Сесилия бросает быстрый взгляд и утыкается в тарелку, матушка тоже отворачивается. Отец у меня сильный и храбрый мужчина, поэтому мужественно не отводит глаз, хотя смотрит хмуро. Сияет от счастья только Хендрик, но у него лицо не такое выразительное, как у меня. Юхан постарался, так что никаких следов от моих кулаков не осталось.