Говорят, что волка-оборотня можно убить, лишь отрубив ему голову, совершенно забывая про другие, не менее действенные, способы. Например, пуля в голову. Какой, к чертям собачьим, оборотень выживет после того, как пуля разбрызгает его мозги по сторонам? Или сжечь — из огнемета, напалмом. Да мало ли всяких способов? Оказалось, что воткнуть в бок ведьмачий заговоренный кинжал, оказывается, очень действенный и эффективный способ!

Волчица сразу откатилась от меня. Я с облегчением вздохнул. Её смрадный дух из пасти был почище любого химического оружия! Даже Селифан, в бытность оборотнем, когда я его лечил, озонировал воздух гораздо приятнее.

Тем временем волчица, с воем катаясь по траве, постепенно теряла своё звериное обличье, превращаясь в человека, точнее, в молодую голую черноволосую девушку. Когда она окончательно перестала быть зверем, то замерла, тихонько подвывая, лежа на боку в позе эмбриона, ухватившись руками за левый бок, из которого толчками вытекала густая красная кровь. Брюнетка оказалась весьма фигуристой, симпатичной. На улице такую встретишь, ни за что не скажешь, что она оборотень. Очень даже ничего девушка, сексуальная, если б не одно «но»: от затылка до копчика по позвоночнику у неё гребнем шла полоска черной шерсти.

Я пожалел её, швырнув в неё конструкты «регенерации» и «айболита». Как только она перестала стонать, я на всякий случай выпустил паралич и в неё.

Посмотрел на оставшегося зверя. Старый седой волчара, намного крупнее любого из этих, нападать не спешил. Наоборот, он попятился назад, скрылся в кустах. Я подошел к медведице.

— Сейчас я тебя полечу! Сейчас…

Еремеич отошел в сторону.

— Там еще один остался, — сообщил я, не глядя в его сторону, — посматривай, чтоб он мне на спину не кинулся.

— Батька ихний! — сообщил Еремеич. — Дед Ехир.

— Кто? — не понял я.

— Вожак, — пояснил Еремеич. — Имя у него такое Ехир. Живут они тут недалеко.

Медведица, получив свою долю лечебных конструктов, лизнула меня в лицо и поспешно заковыляла прочь. За ней побежали медвежатки, оба целые, живые и здоровые, уже и забывшие про свой испуг и нападение страшных зверей.

— Лесовик! — послышался сзади хриплый, но пронзительный голос. — Лесовик! И ты, человечишка! Вы нарушили Заветы! Вы…

— Какие заветы? — удивился я. — Не понял?

К нам, не спеша, шел косматый старик, высокий под два метра ростом, не меньше, рослый, косая сажень в плечах, с буграми мышц на здоровых ручищах, ладони, что твои лопаты. И весь косматый, с нечесанной бородой и усами, скрывавшими почти всё лицо.

— Ты! — он ткнул в меня заскорузлым пальцем с длинным грязным ногтем. — Ты помешал охотиться нашей семье. Здесь наш дом! Мы в своем праве…

— О чем этот немытый клоун лопочет, Еремеич? — засмеялся я. Однако лесовик даже не улыбнулся.

— Клоун?! — взревел старикан. — Как ты смеешь, человечишка? Ты пришел ко мне в дом! Лишил моих детей пищи! Да я тебя!..

Он не договорил, рухнул сначала на колени, потом повалился на бок и замер, пытаясь пошевелиться, что-то сказать еще. Но ему удавалось только грозно вращать глазами. Конструкт паралича действовал безотказно и на оборотней в любой их ипостаси.

— Перекинулся, — со скукой в голосе сообщил Еремеич. — Даже одеться успел, болезный. Ну, ничего. Сейчас мы ему разъясним политику партии и правительства.

Он подошел к старикану поближе, сел рядом с его лицом, усмехнулся:

— Ты, старый, видать совсем из ума выжил. Где в заветах сказано, что оборотни могут человека жрать безнаказанно? А? А не твои ли отпрыски, надысь, лесорубов погрызли?

— Антон, — лесовик повернулся ко мне, — можешь сделать так, чтобы он снова заговорил?

— Запросто, — сказал я, решив немного подыграть лесному хозяину. — Только зачем? Я их всё равно в прах обращу, а души развею, развоплощу без права перерождения. Чтоб другим неповадно было.

— Не спеши пока, — попросил Еремеич. — Дай ему оправдаться.

Я выпустил в старика небольшую дозу «живой» силы, исключительно, чтобы мог говорить, ну, может, еще пальцами шевелить. Чуть-чуть. Слегка.

— Они сами начали, — хрипя, ответил старик, сбавив тон. — Первыми напали.

Почувствовал мою силу!

— Мы мимо поляны бежали, нападать и не думали, — продолжил старик. — У них своя работа, у нас своя охота. А эти лесорубы начали стрелять. Егорке бок картечью разворотили.