Шрифт:
— Ну что, дядя Афоня, пошли?
— Паразитка… — пробормотал Афанасий, кряхтя, поднимаясь с камня.
Ступать бесшумно Афанасий, конечно, умел, но, видимо, только по равнине.
Тут же, когда дорога шла всё вверх и вверх, когда под ноги поминутно попадался неверный и скользкий, будто вымазанный маслом, камень, пот щипал глаза, а солнце пекло в голову… Менее чем через час домовой без сил плюхнулся прямо на пыльную тропинку и посмотрел на Ксению снизу вверх с виноватым и каким-то щенячьим выражением.
— Такие дела, дочка… — пробормотал Афанасий. — Уж прости меня, старика…
— Ничего, ничего! — затараторила Ксюха нарочито-уверенным голосом. — Сейчас немного отдохнём… Даже кстати! А то вы так шумите, дорогой мой наставник Анаси, что рыцари могут услышать. Пускай отойдут подальше.
— Они уже и так отошли… подальше. Подвёл я тебя, старый дурак! Надо было в пещере оставаться, как твой велел… А тут мы, как два волоска на лысине, отовсюду нас видать. И что я хозяину скажу? Не сберёг дочку…
Афанасий опустил голову, обхватил её руками и закрыл глаза. В висках его стучало и очень хотелось пить. Афоне невольно вспомнился прохладный чистый родник, что был на полянке возле пещеры, которую они столь легкомысленно покинули. Вспомнился настолько ясно, что, казалось, вот — протяни руку, зачерпни и пригоршня полна живительной влаги. Домовой непроизвольно сделал движение правой рукой и в этот миг понял, что видит вовсе не родник и поляну. Это ведь… Это ведь… Фонтанчик, рядом — скамья, на скамье — открытая книга. Ноздри пощекотал тонкий, нежный и такой знакомый аромат цветущих роз…
Вопль, снова этот идиотский вопль, как тогда, ночью, в пещере! Домовой поморщился, словно съел что-то кислое, и неохотно открыл глаза. Ксюха сидела на корточках рядом, вцепившись ему в плечо так сильно, что костяшки на её маленьких кулаках побелели.
— Ой, мамочки… — прошептала девушка чуть слышно.
Вопль повторился с удвоенной силой, с ещё большей, дикой мощью и первобытной злобой. Афанасию на секунду показалось, что скалы задрожали мелкой, частой дрожью. Дрожью не страха, а наслаждения. Словно этот вопль был порождением самих скал, что молчали века и вот наконец высвободили всю пропитавшую их каменные тела ярость.
— Любомир… — то ли выдохнула, то ли сказала Ксюха.
Домовой посмотрел на неё с отеческой нежностью.
«Ну, конечно, кто о чем, а вшивый…» — пронеслось в голове у Афанасия.
— Любушка, любимый! — заорала Новосёлова-младшая не своим голосом, вскакивая на ноги. — Афанасий Мефодьевич, они же убьют его!!!
— Стой! Куда?! — домовой попытался схватить влюблённую дурочку, но куда там…
Ксюха уже неслась, перемахивая через камни, словно чемпионка мира по прыжкам.
— Стой! — ещё раз крикнул домовой, сам прекрасно понимая тщетность и бесполезность своих тоскливых воплей, поднялся с земли и, держась за поясницу, чуть согнувшись, потрусил вслед за Ксюхой.
Тропа поднималась в гору всё выше и выше, словно стремилась достичь плавающих в выси облаков. А среди облаков этих, прямо на небе, казалось, идёт страшная битва: оттуда доносились крики, лязг оружия…
— Да подожди ж ты меня, оглашенная! — взывал домовой на бегу. — Подожди…
Афанасий теперь бежал размашисто, распрямившись и расправив плечи, напрочь позабыв про больную поясницу. Наконец ему удалось догнать непослушную девицу: домовой крепко ухватил её за руку и оттащил в сторону. Как раз во время: что-то большое, рыжее, мохнатое кубарем прокатилось по тропе вниз, издавая жалобные завывания.
— Это же… — одновременно проговорили домовой и девушка, глядя друг на друга…
— Не может быть! — поставил твёрдую точку домовой. — Так, пойдём наверх, я уже понял, что тебя не удержишь. Только по сторонам гляди! И вперёд меня не лезь.
Тропа поднималась всё выше, выше и закончилась неожиданно, даже как-то нелепо: словно кто-то огромный срезал острие горы, будто верхушку исполинского торта, и образовалась большая, гладкая, словно стол, пустошь, усыпанная камнями и поросшая жёстким кустарником.
В самом центре этой пустоши, спиной к спине, обнажив мечи, стояли рыцари.
Пот стекал по их лицам, мечи и доспехи были в пятнах вражеской крови, в глазах же — мрачная решимость и неистовая готовность убивать. С десяток врагов уже устилали своими изрубленными телами каменистую площадку, ставшую кровавым полем боя.
Остальные же, в количестве не менее тридцати, окружив кольцом рыцарей, явно были не намерены отступать. Враги скалились, потрясали своими боевыми дубинами, переминались на крепких, покрытых рыжей шерстью ногах, топали копытами.