Шрифт:
Из-за небольшого выступа стены вышла девочка-ритас, долговязая и, как подростки всех стран и миров, несколько нескладная. Следом выкатились три пушистых рыжих шарика — её маленькие братья.
Дети обступили Сатирика. Малыши бесцеремонно обнюхивали его, а один, самый бойкий, даже попытался вскарабкаться на него, словно на дерево, пребольно хватаясь за шерсть на ногах. Сатирик поморщился и попытался аккуратно снять с себя маленького тирана, за что сразу получил «награду»: рыжий комок шерсти повис у него на руке, намертво вцепившись зубами в указательный палец, довольно урча и временами пожёвывая ухваченную часть неприятеля. Сатирик вскрикнул, выругался сквозь зубы по-эллински и нелепо запрыгал, пытаясь одновременно вызволить из зубов мелкого живодёра свой палец и стряхнуть двух других агрессоров, по-прежнему штурмующих его ляжки.
Старшая девочка стояла, сложив руки на груди, и смотрела на происходящее весело и с видимым удовольствием. Шустрые чертики скакали в её тёмных, чуть раскосых глазах. Наконец ритаске надоел затянувшийся спектакль, и она издала короткий, гортанный звук. Жуткие малыши тут же оставили Сатирика в покое и, словно три рыжих меховых мяча, укатились обратно, за выступ, откуда и появились. Видимо, за ним располагался вход в «детскую».
— А мама считает, что ты — избранный, — как ни в чем не бывало продолжила дочь честной семьи свою мысль, будто и не было кутерьмы с её братьями. — Ты тот, кого несла по небу Непостижимая Итал, а значит, ты — особенный ритас!
— А что считаешь ты? С кем согласна ты? — спросил молодой сатир, морщась и изо всех сил пытаясь зажать глубокую рану на пальце, из которой сочилась кровь.
— А я… Я уже взрослая и решу, кто ты, сама. Кстати, меня зовут Зин-ун. Тебя — Са-ти-ик. Я знаю, — девочка посмотрела в глаза Сатирику, и на ее лице мелькнула тень улыбки: — Весь Улуч-ахан, лучший из городов, знает… Иди за мной, буду лечить твой палец.
Ниша, которая служила комнатой Зин-ун, была примерно вдвое больше той, что выделили Сатирику. Повсюду были разложены и развешаны благоухающие травы. У стены — целый стог сухих цветов, служащий, очевидно, постелью. Справа от постели, в углу, — большая, до блеска отполированная плоская раковина, видимо, выполняющая роль зеркала, а слева — сплетённая из веток клетка. А в клетке…
— Миссис Стрикс! — забыв обо всем, Сатирик кинулся вперёд, оттолкнув несколько опешившую хозяйку комнаты, и распахнул дверцу. Сова вышла из клетки и ткнулась своей большой круглой головой в живот сатира:
— Рада, что ты жив… Очень рада, — проговорила птица.
Вид она имела несколько потрёпанный (видимо, ей тоже довелось пообщаться с маленькими разбойниками), зато на повреждённое крыло была аккуратно наложена шина из веток.
— Шину сделала эта девочка, — подняла больное крыло сова, демонстрируя повязку. — У неё золотые руки и доброе сердце.
— Просто мне нравится лечить, вот и все, — перебила благодарную больную Зин-ун, определённо смутившись. — Кстати, давай-ка займёмся твоим пальцем, отщепенец.
И рыжая девчонка достала из-за раковины-зеркала деревянную плошку с ядовито-зёленой, остро пахнущей массой и большой мясистый лист какого-то местного растения.
— А ты… — со вздохом добавила Зин-ун, взглянув на сову, — извини, но вернись в клетку. Скоро придёт мой отец.
И действительно, спустя буквально пару минут, тяжело, с присвистом дыша и вытирая пот с раскрасневшегося от жары круглого лица и круглой же лысины, в пещеру зашёл Кисарю-ин.
Когда почтенный ритас увидел свою старшую дочь рядом с чужаком, лик его побагровел ещё больше, а маленькие, обычно словно бы сонные глазки, недобро блеснули.
— Иди, помоги матери, — буркнул Кисарю-ин. — А ты, чужак, следуй за мной. Наступает время обеденной трапезы. За ней у нас, ритасов Красных Скал, всегда собирается вся семья. Надеюсь, это ещё не забыл? Ты — гость нашей семьи, а значит, на время, один из нас. Ты обязательно должен быть на обеденной трапезе.
Когда глава семейства и его гость вышли к столу, которым служил большой плоский камень, обед был уже готов, а жена и дети терпеливо дожидались мужчин, не притрагиваясь к еде. Даже малыши вели себя тихо, не пытались ничего стянуть со стола, а покорно ждали отца. Кисарю-ин уместил своё тучное тело за каменным столом, указал Сатирику на предназначенное для него место, куда изрядно проголодавшийся гость немедленно приземлился. Затем заняли привычные места все остальные.
Не знающий местных правил Сатирик поначалу сидел молча, не прикасаясь к еде, и лишь видя, что все, включая младших членов семьи, приступили к обеду, тоже потянулся к одной из тарелок, которыми ритасам служили большие кожистые листья синеватого оттенка с жёсткими, зазубренными, загнутыми вверх краями.
Надо заметить, что стол семейства Кисарю-ин вовсе не ломился от обильной снеди: большая тарелка-лист с синими и красными ягодами, какие-то белые корешки да с полдюжины крайне неприятного вида моллюсков, с которых предварительно содрали раковину. Сатирик зачерпнул с тарелки пригоршню ягод — сочных, сладких, оставляющих во рту замечательное послевкусие, а затем, видя, с каким удовольствием, жмурясь и чмокая, глава семейства пережёвывает моллюска, протянул руку, чтобы взять такого же.
Моллюск оказался на ощупь тёплым, покрытым липкой слизью. Сатирик попытался покрепче ухватить его скользкое тельце пальцами: «кушанье» затрепыхалось и запрыгало по тарелке. Молодой сатир в ужасе отдёрнул руку и, потеряв равновесие, шлёпнулся со щербатого и крайне неудобного камня, что служил ему стулом. Сконфуженный Сатирик попытался быстро встать на ноги, в результате ударился о край стола и чуть не опрокинул его. Зин-ун бросилась помогать гостю подняться. Её неугомонные братья ёрзали и повизгивали (им явно хотелось устроить кучу-малу), но под тяжёлым взглядом своего отца не осмеливались двинуться с места.