Последним варил исцеляющий. От ран, порезов и ожогов — самый сложный из трёх, потому что он должен работать не в желудке, а на коже.

К вечеру три склянки стояли на столе. Запечатанные сургучом, подписанные, идеальные.

Я вымыл руки в тазу, потушил лампу, сложил склянки в холщовый мешок и поднялся наверх по лестнице.

Дед уже вернулся домой и сидел за столом с кружкой чая.

— Машина будет, — сказал он, не отрываясь от кружки. — В шесть утра у ворот.

— Хорошо.

— Деньги взял?

Я вытащил из кармана десять рублей, разложил их на столе и пересчитал вслух, придвигая монеты одну за другой.

— Взял

— Эликсиры?

Я поднял мешок и качнул им в воздухе так, чтобы стекло внутри тихо звякнуло.

— Готовы.

Дед кивнул и отхлебнул из кружки. Завтра предстоял тяжёлый день. Я снял со стены полотенце, сел за стол напротив деда и придвинул к себе миску. Утро началось с того, что меня разбудил стук в дверь. Я открыл глаза и повернул голову к окну. За стеклом было ещё темно. Дед уже стоял на пороге комнаты.

— Вставай. Машина вот-вот подъедет.

Я скинул одеяло, спустил ноги на холодный пол и поднялся. Умылся ледяной водой из кувшина, растёрся полотенцем и оделся минуты за три. Потом сгрёб со стола деньги и документы и сунул всё во внутренний карман пиджака.

Мы спустились по лестнице, вышли за дверь и остановились у ворот.

На улице никого не было.

— Задерживается, видно, — сказал дед и достал часы из жилетного кармана.

Ну, ничего. Времени с запасом.

Автомобиль подъехал минут через тридцать минут. Потрёпанный чёрный седан, старый, видавший многое и с помятым крылом. Он остановился у самых ворот, и водитель перегнулся через сиденье, чтобы открыть нам дверцу изнутри.

За рулём сидел мужик лет сорока, с помятым лицом и белым шрамом через всю щёку.

— Степан Волков? — спросил я, наклонившись к окну.

— Его брат, Иван. — Водитель кивнул. — Степан просил довезти. Сказал, дело важное. Садитесь, извиняйте, что опоздал.

Мы забрались внутрь. Дед устроился на переднем сиденье и поставил мешок себе под ноги, я сел сзади и захлопнул дверцу.

Мотор завёлся с кашлем и выбросил в утренний воздух клуб сизого дыма.

— Управа, третий этаж. К нам нужно успеть до девяти, — сказал я.

— Успеем.

Иван выжал сцепление, воткнул передачу, и машина тронулась с места.

— Дорога свободная. Час, от силы полтора.

Город ещё спал. Фонари горели тускло, вполнакала, а редкие прохожие ёжились от утреннего холода и шли быстро, не поднимая голов.

Здоровые оба. Под два метра ростом, плечи широкие, руки толстые, как швартовые канаты. Лица у них хмурые, небритые дня три.

Один из них подошёл к нашей машине вплотную, наклонился к боковому стеклу и постучал по нему костяшками пальцев. Громко, три раза.

— Эй, придурок! Ты чего творишь?! Въехал нам в зад!

Иван опустил стекло вниз и высунулся из окна.

— Какой зад?! Я тебя даже не коснулся!

— Коснулся!

Мужик выпрямился, повернулся и ткнул толстым пальцем в сторону своей машины.

— Бампер помят! Видишь?

Я перегнулся через сиденье и посмотрел, куда он показывал.

Вмятина там действительно была. Глубокая, с рыжими подтёками ржавчины по краям.

Только старая. Очень старая. Месяц, а то и больше.

— Это было до нас, — твёрдо сказал Иван. — Я не въезжал. Даже не прикасался.

— Врёшь! — Мужик повысил голос так, что его услышали в переулке. — Въехал! И свидетели есть!

Он поднял руку над головой и махнул ею в сторону переулка. Оттуда, из того же проёма между домами, откуда вылетела чёрная машина, вышли ещё трое. Такие же здоровяки. Такие же хмурые. Первый на ходу перекидывал из руки в руку гаечный ключ. Второй нёс монтировку, опустив её вдоль ноги. Третий шёл с пустыми руками, но сжимал и разжимал кулаки — здоровенные, с булыжник каждый.

Пятеро. Для случайной разборки на дороге многовато.

Я присмотрелся к их автомобилю внимательнее и нашёл, что искал.

Номерной знак был новый. Блестящий, без единой царапины, а болты, которыми его прикрутили, ещё не успели потемнеть.

Что-то мне подсказывало, что просто сегодня не будет.

Первый час прошли спокойно.

Мы ехали через торговый квартал — пустой, все магазины ещё закрыты, у витрин штабелями стояли невыгруженные ящики. Потом потянулись жилые кварталы, и Иван свернул на широкую улицу, ведущую к центру.