Шрифт:
— За успех! — сообщил я рыжей Австралии на потолке и выпил.
Ром был резким, отдавал химией. Организм опытного дистрибьютора алкашки автоматически оценил продукт как паль поганую неликвидную. Эта оболочка, в отличие от той, шестидесятиуровневой, умела ценить хороший алкоголь. Этот был дрянным.
Второй стакан я разбил на пять глотков-тостов и выпил за Карину, которая так и не узнает, сколько раз я на нее злился. За Машу, то есть за ее длинную и счастливую жизнь. За Яну с Бегбедером. За трепетную Настю-«снежинку». За Семен Семеныча Болотова с его недопитой кружкой — пиво там, в остановленном времени, точно не выдохнется.
И еще рюмку за Семен Семеныча!
Добрея с каждым глотком, вполголоса я исполнил ему «Владимирский централ», который так и не поставил бармен. В ноты я попадал примерно, как Карина, то есть никак, но здесь некому было оценить.
Третий стакан я выпил за Витька. Четвертый, кажется, тоже за Витька, потому что Витек заслужил: десять лет человек закупал тушенку, копал на даче погреб «на случай чего» и выслушивал наши шуточки про шапочку из фольги.
А когда БП, то есть Большой Песец, вопреки нашим насмешкам, таки пожаловал, оказался единственным, кому конец света пришелся впору, как разношенный берц. Если, конечно, Витек сохранил… то есть, сохранит душу.
Где-то на пятой сотне граммов мне вспомнилась читанная в юности сюрная книга, называлась она «Внутри и снаружи», там фигурировали стражи, которые видели гибель мира и не могли никому о ней рассказать. В юности я им сочувствовал. Теперь я знал то, чего не знал автор: рассказать-то как раз можно, но слушать никто не станет.
Я пил понемногу, с тостами, и постепенно сбился со счету. Виски догнал ром, они взялись за руки и закружились, будто комната — вокруг рыжей Австралии, и я успел подумать две вещи. Первое: окно в 23:29 я сегодня просплю, и, если Мигель скажет что-то важное, я этого не услышу…
Мордой в подушку я рухнул где-то между шестой и седьмой сотней граммов. Точно по канону, как и тогда…
Проснулся в тишине.
Не было лаванды. Не было Карининого пения в ванной. Солнечный прожектор высветил ромб не слева от кровати, а справа, и в этом золотистом свечении плавали пылинки.
Голова гудела, как барабан стиральной машины, горло выстилала наждачная бумага, а сердце колотилось так, будто уже все поняло раньше меня. И с каждым ударом улыбка делалась все шире.
Я нашарил телефон.
Шестнадцатое ноября. 07:44.
Шестнадцатое. Да-а-а! Хотелось пуститься по комнате в пляс, но я замер, уставившись на дату и боясь моргнуть. Восемнадцать витков подряд я жил в дне без будущего, как жук в спичечном коробке, и вот коробок открыли. Игла проигрывателя проскочила выщерблину на пластинке, и песня заиграла дальше.
— Получилось, — сказал я вслух, звук отдался в черепе, как эхо от удара железкой по колоколу. — Мигель, зараза, ты гений!
Я сел. Мир качнулся, но нехотя встал на место. Перстень на пальце был теплым — не раскаленным, как в ночные секунды связи, он ощущался, как чужое касание. Система пришла в этот мир минувшей ночью, и артефакты жнецов проснулись вместе с ней. Я потянулся к кольцу мысленной командой и ощутил тяжесть: триста пятьдесят килограммов, пятеро человек в стазисе.
Доброе утро, мои хорошие! У нас получилось: наступило завтра, мне осталось дождаться горничную и прикончить ее. Хотелось завершить квест побыстрее, но спешить было нельзя.
За окном, далеко внизу, выла автомобильная сигнализация, и ее не перекрывали ни голоса, ни утренний гул отеля. Мир снаружи уже часов восемь как кончился, просто я проспал похороны.
Я прокрался к окну. Внизу раскинулся покинутый пляж, пустой и мятый, как постель после бессонной ночи: перевернутые шезлонги, забытое полотенце в кромке прибоя. Вдоль волнореза туда-сюда возило одинокого надувного фламинго. Увязая в песке и спотыкаясь, брела женская фигура в распахнутом пляжном халате — брела никуда, как заведенная игрушка. Тянуло дымом.
Новый мир начинался в точности таким, каким я его запомнил, только в первый раз у меня было похмелье и не было понимания, а теперь имелось и то и другое.
Прекрасно! Просто замечательно… Или нет? Что теперь делать, ведь связи с нашими больше нет. В петле у меня было окно — три секунды в 23:29, теперь оно осталось в прошлом.
Телефон тоже приказал долго жить: вместо делений сети — прочерк, вместо интернета — вечное «подключение». Позвонить Свете и узнать, доехал ли Витек, невозможно.
А потом за дверью заскреблись.
Так скребется кошка, которую не пускают в спальню. Только вперемешку со скрежетом из-за двери доносилось утробное урчание. От таких звуков у любого нормального человека волосы бы зашевелились на голове.
А я улыбнулся, вытащил «Нагибатор» из сумки и подошел к двери. В глазок, искаженная линзой, смотрела горничная. Глаза подернуты белесой пленкой, у рта пузырилась пена.
— Иди ко мне, моя девочка, — проворковал я и потянулся к двери, чтобы ее толкнуть.