Шрифт:
— Дай, мазафака, дай! — проревел я гроулингом.
Волошин добрался до меня, засадил по ребрам. Искры из глаз посыпались, но я привык к боли. Еще двое навалились на Волошина и нейтрализовали его.
В прежнем теле я бы уложил Волошина на замахе, охрану — на подходе, и ушел бы через забор раньше, чем кто-то набрал полицию.
Теперь же оставалось только терпеть тычки и затрещины.
В участке Мабанлока меня встретили как родного, сами того не зная.
— Сержант Рамос, — сказал я разбитыми губами, читая бейдж, который выучил еще вчера. То есть, сегодня, но в прошлой петле. — Кофе у вас в аппарате отвратительный, в камере дует слева, а австралиец, которого привезут к вечеру, будет петь про Сидней. Селите меня сразу на дальнюю лавку.
Сержант Рамос посмотрел на меня долгим взглядом человека, который в понедельник вышел не на ту работу, и молча перекрестился.
В этот раз был допрос, где я честно все рассказал про Жатву, про то, какой Папаша урод, а Волошин и того хуже. Попросил найти Вечного и передать ему привет. На меня смотрели, как на психа, и не знали, что со мной делать. Взяли кровь на психотропные вещества и оставили в обезьяннике. Волошина, избившего охранника, держали в другом месте.
Обезьянник был тот же. Лавка та же. Ребра болели так, что дышать получалось четвертинками, и каждая четвертинка отдавала в заплывший глаз. «Живучесть» тридцать восьмого ранга осталась в другом теле, на пустоши, а здешнему телу я за один день устроил то, чего оно не видело за тридцать два года.
Австралиец пел про Сидней. Я лежал на дальней лавке и подводил итоги.
Кулаками из петли не выбьешься — проверено. В карман не спрячешься — проверено. На жалость не возьмешь, местью не подкупишь. Клетка не реагирует на художества, она их просто стирает — но я больше не имел права на художества, потому что не знал, какой из моих черновиков однажды подошьют к делу. С завтрашнего утра — никаких срывов. Работаем как разведка: тихо, по одному вопросу за виток, и копим ответы.
В 23:25 австралиец допел. В 23:29 перстень ожил, и я потянулся к строке значков уже без надежды, по протоколу — задать свой единственный вопрос.
Но не успел его задать.
Из строки, сквозь треск, пробился голос — мужской, незнакомо-знакомый, с мягким испанским акцентом, и от первых же слов у меня перехватило дыхание:
— Ден. Это Мигель. Я выбрался. Слушай вниматель…
Мир поплыл.
…пахло лавандой, Карина за стеной сбилась на третьей ноте, а в ушах у меня все еще стояло: «Я выбрался».
Глава 9
Как в первый раз
Утро двенадцатого витка началось с канцелярии. В лобби-шопе «Эвелин» я купил блокнот с пальмой на обложке и ручку и до завтрака исписал три страницы вопросами, вычеркивая лишние, пока не остался костяк.
Толку от блокнота, если честно, никакого: завтра утром он будет лежать в лобби-шопе девственно чистым, с той же пальмой, и мне придется восстанавливать список по памяти. Но продажник во мне твердо знал: пока не запишешь — не сформулируешь. База данных все равно у меня в голове, а голова, точнее опыт — единственное, что в этом мире не возвращается поставщику.
Как работает связь с кланом, я понял, разбирая по секундам все свои окна с сообщениями, от первого нечитаемого до вчерашнего «я выбрался».
Первое: окно живет секунды, и делить их надо на прием и передачу. Второе: мой вопрос уходит в конце окна, а ответ приходит в начале следующего, потому что у них там, снаружи, между моими витками проходит полторы минуты, и за эти полторы минуты они успевают подготовить и сжать ответ. Третье: слова надо резать до костей, без всяких «пожалуйста, уточните» — одно слово на одну мысль.
Рутину я отработал между делом: Витек получил свой квест, Карина — «Икс-третий» и лобби в 23:20, а Кукушкин — мой вежливый кивок издали, что после десятого витка можно было считать чудом самообладания. Бить морду ему не стал, потому что в тюряге сидеть было скучно.
В 23:26 упал первый бокал. В 23:29 перстень налился теплом, и сквозь строку значков пробился голос — мигелевский, с его мягким акцентом. Мигель сам прошел тут туеву хучу витков и умел формулировать мысли правильно.
— Ден. Окно короткое. Отвечай одним словом. Мы строим ловушку. Готовит Тетыща. Нужен твой…
Обрыв. Чернота.
В начале тринадцатого витка я зарычал в постели. Я уже две недели почти жил в этой петле! При этой мысли я взвыл. Карина не слышала, потому что самозабвенно пела в душе.
«Нужен твой» — что?! Палец? Автограф? Образец ДНК?
Я честно старался не сойти с ума. В черноте, где нечем дышать и нечего сжать, я повторял, как мантру, свое единственное слово на завтра…
— Мой — что? — выдохнул я в окно тринадцатого витка, вложив в два слова всю дикцию, какую наработал за годы переговоров.
Ответ пришел через сутки, ставшие для привычного мне мира девяноста секундами:
— Сигнал. Регистрации. Чистильщика.
Три слова, и каждое я успел расслышать чисто, будто Мигель начитывал их по слогам в микрофон. Мир поплыл, а я стоял посреди тающего лобби и мысленно вертел эти три слова так и этак.