Шрифт:
— Мне бы… — робко начал было Киллиан, но был остановлен широким взмахом.
— Помолчите… вы мне уже пожелали. А теперь что? Теперь всё! Я правду говорю! И вам скажу! Всем скажу!
— Всем не надо, — Мэтти флягу попытался отобрать, но градоправитель вцепился в неё обеими руками и к сердцу прижал. — Говорить правду всем без разбора опасно для здоровья.
— Я уже понял… оно ж заразное! Вот вам когда-нибудь говорили, что вы лысое жирное недоразумение?
— Жена?
— Любовница… жена ладно… жена — это так… жена — это в принципе неизбежное зло. Она у меня тоже далеко не красавица, так что у нас всё взаимно. А вот моя прелестная Виттания! Я её ли не баловал? Ни в чём не знала отказа! И смотрела она на меня так, с восхищением! С искренним, как мне думалось! Жена вот так никогда не смотрела!
— А вы её баловать пробовали?
— Кто в здравом уме жён балует?
— Действительно…
— Вот! Я для моей дорогой девочки ничего не жалел. А она что? Каково это было слышать? Я и чудовище. И ей противно, видите ли…
— У нас тут война, — напомнил Киллиан. — Оптограмму…
На него поглядели с укором, причём и градоправитель, и Мэтти.
— Ай, там… идите… поищите. Скажете, что я велел… если найдёте кого. У меня вот жизнь закончилась, а тут вы со своей войной. Я ей, между прочим, особняк подарил!
— Что, вот так прямо… идите, молодой человек, — Мэтти произнёс это шепотом. — У человека тут и вправду горе. А вы справитесь! Я в вас верю!
Вот ещё бы Киллиан в себя верил. Так-то, если подумать, он очень даже… но вот сейчас конкретно. Сомнения не оставляли.
— Да… вот так и подарил!
— С документами?
— Конечно… и матушке её квартирку. Она так плакала…
— Матушка?
— Витушка моя. А у меня прямо сердце разрывалось, когда она плакала… и теперь вот… я к ней за утешением, а она… и ребенок, мол, не от меня. Она мне изменяла! Представляете?!
— Жена?
— Любовница!
— Какая вопиющая непорядочность!
— Вот… и теперь знать не хочет. И понятно. Зачем ей я? Честный чиновник — это… это ж уму не постижимо! Ни взятку взять, ни взятку дать… ни начальству сказать нужные слова! Наоборот, ненужные прямо изнутри и лезут! Хоть ты рот зашивай!
Киллиан приоткрыл дверь.
Нехорошо получилось.
Вроде бы и правильно, а вот человек прямо весь расстроился…
— А теперь выяснилось, что оно распространяется…
Проклятье, как обычно, получилось нестабильным.
— И как только это поняли, то всё! Собственные подчинённые разбежались! Чураются, как чумного… чумной — это бы ладно, от чумного, небось, не побежали, пока при чинах и месте, а от проклятого… — тяжкий стон донесся через дверь. — Жена почти ушла, дети ненавидят, любовница бросила, подчинённые разбежались, вы склады выгребли подчистую…
— Так уж и подчистую?
Молчание.
Сопение.
— Ладно, ладно… не напрягайтесь. У меня нет желания доводить дело до… проблем со здоровьем. Будем считать, что выгребли…
— А тут ещё война эта! Танерийцы придут…
— Видите, как своевременно получилось со складами! — бодро произнес Мэтти. — Они придут, а склады уже пустые! Представляете, как они расстроятся?
Дверь Киллиан не стал закрывать.
Так… прикрыл немного, оставив узкую щель, потому что иначе дверь хлопнула бы. А это нехорошо, отвлекать от разговора хлопком.
— Сначала расстроюсь я!
— Сначала вы, — согласился Мэтти. — А потом танерийцы! Вы нанесёте им сокрушительный психологический удар! Они ведь идут сюда грабить! А грабить-то нечего!
— Эм… знаете, боюсь, как бы этот удар ответным не обернулся. Склады пусты, но город…
— Вы улавливаете мою мысль! — Мэтти явно обрадовался. — Имущество города нужно вывезти!
— Какое?
— Любое.
— Боюсь, граждане не согласятся вывозить своё имущество.
— Ничего. Мы проведем реквизицию!
— И получим бунт…
— Действительно, возможно и такое. Некоторые граждане весьма несознательны.
— Видите? Одна сплошная безысходность… — вздох градоправителя был полон печали. — И если так, пусть приходят, пусть грабят… мне уже терять нечего…
— Мне категорически не нравится ваше настроение! Какое-то оно излишне… трагичное, что ли?
— У нас война, склады пусты, армии нет, враг на подходе… а на мне проклятье.
Кажется, наличие проклятья беспокоило градоправителя куда сильнее, нежели близость танерийцев и вообще война.
— И с ним мне совершенно безразлично, придут танерийцы, не придут танерийцы…
— Отставить пораженческие настроения! — рявкнул Мэтти, и Киллиан сам подпрыгнул. — Хватит себя жалеть!
— А кого ещё мне жалеть-то? И кто ещё пожалеет меня? Можно думать, я для себя воровал… сперва вот потому как принято… все берут, а ты нет? И это подозрительно, крайне… сразу начинают думать, что ты тут не просто так, а с умыслом. Потом жена появилась… она у меня привыкла к определенному образу жизни. И как не соответствовать? Дети опять же… дети — это дорого… сестра. Племянник… родители вот тоже были. Матушка моя любила показать себя людям. Вот… и деньги уходили. Приходили и уходили… и никто ж не думал, откуда я их беру. А я уже как-то и не против. Все ведь так живут… теперь же… сестрица на меня обиделась, что племяннику не помог. И что сказал я ей, чего об этом племяннике думаю… а что там думать? Балбес великовозрастной. И ничего-то, кроме как жить за чужой счёт, он не умеет. И не желает. И она тоже… я ей доверял, как себе… а она вон, грозится докладную написать. Только сейчас вон без разницы, пусть и пишет, наверное. Я сейчас сам всё рассказать хочу. Даже порой тянет… жена уходит, но никак не уйдёт. Дети… ай, тут и говорить нечего. И вот остается выбор, то ли танерийцы прибьют, то ли дорогие партнеры, до которых ещё не дошло, насколько широко я готов осветить наши сложные взаимоотношения… то ли, если никто не прибьет, суд и каторга. Ещё и любовница бросила!