Шрифт:
На «Полтаве» пошли флаги, строй ждал, флаги стояли. Дежурный офицер взял книгу — не ту, взял вторую: три свода висели на одних фалах — артурский, балтийский и зимние добавления, и каждый читал своим. «Полтава» отрепетовала «поворот все вдруг» как «стать на якорь» — и стала посреди строя.
Задний мателот покатился вправо, следующий — влево, кто-то дал задний ход; по фалам пошли ответы, и на флагмане их разбирали не по той книге, по какой поднимали. Полчаса объединённый флот России распутывался, как обоз на переправе.
Мимо «Петропавловска» я прошёл в полукабельтове. Макаров стоял у обвеса без единого движения.
Я отвернулся к своим.
Мои так не путают. У моих один свод и год ночей.
Моя дуга прикрывала теперь оба флота, и на вопрос «чей вы, Маринин» я честно не знал ответа.
Ответ пришёл сверху.
Двадцатого мая, с утренним докладом, флаг-капитан вручил мне бланк — ветер под тентом рвал его из пальцев, и держать пришлось двумя руками, как фал. По лицу флаг-капитана я понял: читали уже все, кроме меня.
Высочайшим приказом по Морскому ведомству — за отличие в делах против неприятеля в ночь на четырнадцатое марта — лейтенант Маринин производился в капитаны 2 ранга. Вторым пунктом: сводный дивизион истребителей объединённого флота — артурский отряд и миноносцы второй эскадры — сформировать; начальником дивизиона назначить капитана 2 ранга Маринина. Третьим, мелким писарским почерком: жалованная золотая сабля, следующая за награждённым с прошлой осени, отправлена из Петербурга с фельдъегерской почтой и прибудет с первой оказией.
— Сабля вас вторая догоняет, — заметил флаг-капитан. — Первая, вижу, довезла вас сама.
Погоны нашлись быстрее, чем я успел о них подумать: Огарёв извлёк пару с двумя просветами из своего рундука — новые, завёрнутые в папиросную бумагу.
— Куплены в Артуре, — он разгладил папиросную бумагу, как разглаживают приказ, — в феврале. На вас, Андрей Николаевич, не смотрите так: на вас и куплены. Мы с Вельским сложились и спорили только о сроке. Он ставил на осень. Я — на лето. С него бутылка.
«Расторопный» просемафорил поздравление по всей форме, без единой вольности, — и только последняя группа расшифровалась словом, которого в сводах не значилось.
С Эллиотов работал телеграф — первый раз с Ван-Фонга у меня под рукой был провод, дотягивавшийся до Артура. Я отбил Вере три слова: «Жив. Произведён. Дивизион». Ответ пришёл к вечеру, тоже в три: «Горжусь. Считаю дни».
Дивизион собрали к полудню на рейде: двенадцать вымпелов — три артурских «сокола» и девять балтийцев, считая ремонтирующегося у «Камчатки» «Блестящего» заочно. Смен решили три; командиром первой стал Огарёв.
Начальник миноносцев эскадры подал рапорт — по всей форме, через штаб: просил назначить его командиром второй смены сводного дивизиона. Под моё начало. Штабные, подавая мне этот рапорт, смотрели с любопытством естествоиспытателей. Он был старше меня годами на пятнадцать, чином — до вчерашнего дня, и рапорт его я прочёл дважды, как читал когда-то Рожественский письмо.
— Не смотрите так, — сказал он, когда я нашёл его на «Громком». — Я эту войну начал с бумагами и разносами. Кончать хочу — делом. — Он положил на стол стопку исписанных тетрадей, своих, довоенных. — Вот мои таблицы. Можете не читать: я бы им теперь сам не поверил. Пишите в приказ.
Смотр дивизиону Макаров устроил на третьем часу его существования — без предупреждения, катером, с одним флаг-офицером. Обошёл строй по фронту, молча смерил интервалы. Я ждал.
— Интервалы великоваты, — сказал он. — На кабельтов ужать. И вельбот у «Бодрого» подвешен по-купечески. К вечеру исправить. — Он постоял у кормы «Громкого», глядя на этот самый вельбот, побарабанил пальцами по планширю и добавил, не оборачиваясь: — Дивизиону — быть.
В катер он спустился молча.
Свалился я на следующий же день — и свалил себя сам.
Первую эволюцию дивизиона я назначил простую, из нашего артурского букваря: «молчаливый поворот» всеми двенадцатью на восемь румбов, по счёту времени, без сигналов. Я дал таблицу, назначил счёт по своим «соколам» и вышел с часами на мостик.
Дивизион лёг в две колонны. Интервал — кабельтов, как велено. Одинцов держал рупор. Зыби было на два фута, вода рабочая.
— Ноль, — сказал я.
Три «сокола» пошли вправо разом. Одним телом. Как во сне.