Когда вблизи были другие пассажиры — в столовой, салоне или баре, — те говорили по-французски из уважения ко всем этим союзническим делам, но в каюте переходили на немецкий, и поляк понимал, хотя и не во всех подробностях, о чем речь. Он уже очень давно не бывал так близко от мирной семейной жизни, и с любопытством слушал диспуты насчет одаренности сына, которую жена находила значительной и унаследованной со своей стороны, в то время как супруг считал, что она не столь велика, но та, что имеется, — в него. На поляка, который уже четыре года был окружен реальностью совсем иного рода, разго-вор производил впечатление тех призрачно повседневных вещей, которые обычно виднеются среди бескрайней пустоты у сюрреалистов, и он размышлял о том, что не стоит оставлять ящики неприбранными и небрежно задвинутыми — от этого комоды вызывают такой же ужас, как деревья, зачищенные от веток, разнесенные в щепки артиллерией. Он лежал и слушал, и ее голос отчетливо проникал через вентиляционное отверстие под потолком, но ответов было не разобрать. Она говорила:

«Aber Ernst, die Augen doch!» [7] А потом: «Откуда мне знать, если ты никогда мне ничего не рассказываешь», а потом: «Мало ли что требуется в Вашингтоне! Это же просто американцы!» А потом: «Что творится в городе, я точно так же знаю от Анны, как ты — от Эмиля», а спустя еще некоторое время: «Только посмотри на этого поэта, ну какой чудесный мальчик!»

Поляк лежал и слушал все это; а еще слушал, как медленно стучат машины, по-летнему лениво выдавая девять узлов, с которыми шел конвой, — в то время как «Барама» могла делать четырнадцать; он слушал, как плещутся у борта волны, как хрустит обшивка, как будто ломают сухой хлебец, слушал скрип дерева со стороны лестницы, по ночам оживленно звучавший во тьме.

— Из иллюминатора сегодня так несет сыростью, как думаешь, мне надеть синий жакет? — говорила дама из Швейцарии, и теперь голос ее звучал так отчетливо, словно она находилась в его каюте.

У нее был блестящий лукавый взгляд, так и искавший, во что бы вцепиться. Поляк лежал и чувствовал, как «Барама» медленно укачивается морем, и думал о том, как выглядела говорившая, потому что это позволяло ему не заснуть. Ему не хотелось снова засыпать; часто именно по утрам все возвращалось к нему особенно четко. То, что он видел, неизменно сохраняло осязаемость, и великий хор крика звучал в его ушах не по-человечьи, а словно визг работающего станка, и Боровскому часто случалось просыпаться с криком в глотке, казавшимся ему чужим. Он не знал, прорывался ли крик наружу или оставался внутри него; после этого он чувствовал себя как выздоравливающий после лихорадки и стыдился смотреть в глаза людям, которые могли его слышать.

Поэтому он лежал и без интереса перебирал в уме других пассажиров: член дипмиссии Советской России, его жена, которая все вязала и вязала, и его пышущая крестьянским здоровьем дочка; молодой состоятельный англичанин, у которого множество родни в «Who is Who», но которому никогда не попасть туда самому — и который самим своим существованием разрушит всю работу Британского совета в кругах, где, покинув родину, станет вращаться (или хотя бы промелькнет); молодой человек из Техаса, который помогал британцам искать нефть в, можно сказать, секретном месте Англии, но уехал домой, решив, что остров слишком маленький и холодный; лесовод с Ньюфаундленда, командовавший в Англии двумя тысячами канадских лесорубов и в стоматологическом и костюмном смысле представлявший собой их квинтэссенцию; девушка-журналистка по фамилии МакЛоклин, хорошенькая; дама в черном, которая один раз попыталась поесть в столовой, пожаловалась на еду и затем исчезла, вынужденная из-за качки питаться в каюте щадящими блюдами; растолстевший владелец фруктовых плантаций с Ямайки, которого на корабле полюбили и окрестили «Банана Джо», бледный молодой француз, две по-кухонному краснолицые девицы из Лондона; и еще несколько человек, которые пока не обрели для него лиц, среди них — два французских морских офицера-голлиста, у которых к этому времени уже появилась своя форма.

Сколько их всего? Наверное, двадцать.

— Что Герман творит со своей фуражкой?

Белокурый голос, как сверло, проникал сквозь стену. Наверное, их было двадцать, но поляк стал считать их снова и провел за этим все утро, пока в восемь стюард не пришел всех будить. Его голос был слышен издалека, доносясь через коридор по правому борту и звуча все требовательнее: Timetogetup, Miss, timetogeup, gentlemen, TIMETOGETUP, LADIES; так он добрался до восьмой каюты. Парень просунул голову в дверь и открыл рот.

— Почему по утрам в вас столько злобы? — спросил поляк.

— Orders, sir [8] , — ответил юноша, и его лицо исчезло в проеме двери, как будто сидело на выдвижном стерженьке.

Потом с надрывом послышался голос дамы из Швейцарии.

— Разве не видно, что мы уже встали!

Поляк поднялся и пошел взглянуть в иллюминатор. Он увидел, что снаружи был туман, и это его бело-серое свечение делало свет в каюте таким странным, когда он проснулся; вот и все.

В половине девятого раздался гонг к завтраку, и когда первые пассажиры спустились в столо-вую, она все еще была залита молочно-белым светом тумана. Банана Джо оказался за своим столом первым, затем к нему присоединились трое его товарищей: поляк, юный техасец Смит и мисс МакЛоклин.

Молодой человек из Техаса уселся, глядя на стол напротив, где завтракали четверо младших офицеров-англичан.

— Отъедаются на зимовку, — заметил он.

— Восполняют потери, — ответил Банана Джо.

— Точно, — подтвердил Техас. — В Англии мало что годится в пищу.

— В отличие от вас они не были в Англии, — возразила мисс МакЛоклин. — А безвылазно находились в море.

Отведя взгляд от помрачневшего лица техасского паренька, Банана Джо посмотрел на лестницу, ведущую в столовую, и сказал:

— Посмотрите, как там спускаются по лестнице со спасательными жилетами. Похоже, дело это непривычное: шествуют с этими жилетами, как в любительской постановке. Один излишней небрежностью демонстрирует, насколько ему все равно, — парень из Англии. Не поворачивайтесь, но дальше жилет вообще несут подмышкой, как будто это большая сумка из кожи ящерицы. Угадаете, кто?