Он стоял, оглядываясь вокруг, и видел, как поднятая страхом волна отступает, оставляя небольшие волны в маленьких ветреных озерах; потом повернулся к двери и вышел. Даже светлый горб его жилета криво ухмылялся, глядя на них, а снаружи с палубы, где они с товарищем стояли, оживленные голоса обоих были хорошо слышны в салоне.

Русская оглядывалась, приходя в себя. Она не поняла слов, но поняла, что опасности нет. Теперь все глядели на нее и улыбались ей. Улыбки означали облегчение, — но и то, что все они, приняв участие в ее страхе, отстранялись от него и показывали друг другу, что ошиблась именно она. Было видно, какой беспомощной она себя ощущала перед лицом ситуации, в которой не могла вполне разобраться, пока не останется наедине с супругом. Она повернулась и вышла на палубу. Там она немного постояла, посмотрела и потом снова вернулась, пройдя через салон в коридор по левому борту, где были каюты семейства: все же покраснев до чистого, широкого лба, но двигаясь со всем достоинством крестьянки, остававшимся ее единственной защитой.

Дочь по-прежнему сидела, глядя в «Лайф», и по ее позе и внимательности казалось, что она делает вид, будто она дочь кого-то другого.

— Да, это был всего лишь Писающий мальчик, — сказал мистер Эзра, проходя мимо поляка на палубу.

Они встали у поручня, и русский тоже подошел и посмотрел вниз, на воду.

— Май вайф, she did not see one before [15] , — сообщил он и кивнул вниз на спутник корабля.

— Неудивительно, что она испугалась, — заключил Банана. — Я вчера поговорил с одним машинистом, и он рассказал, как при нем один раз вышло — когда был туман, как сейчас, — что немецкая подлодка всплыла на поверхность прямо посередине конвоя. Адская паника и испуг у обеих сторон, но нацисты как следует напугаться не успели, через несколько минут их протаранило здоровое судно. Сгинули все, так как лодка развалилась пополам и потонула, как кусок свинца. Как два куска.

Эзра показал руками, как будто ломает булочку и кидает оба куска в тарелку с супом, и Еврин одобрительно кивнул.

— Никто не докладывал, что поблизости есть подлодки, — продолжил Эзра, — и было неприятно внезапно осознать, что это говно совсем рядом, говорит машинист. Можно себе представить. Но это странный промах со стороны немцев.

— В войну ничего не идет как надо, — сказал поляк.

— Черт возьми, — ответил Банана, — а в мирное время идет? Тут у войны и мира много общего.

— В Советском Союзе… — начал Еврин, но не смог подобрать слов.

Эзра повернулся к поляку и спросил:

— Вы были в самом пекле? — Большим пальцем он показывал назад, в сторону Европы, покинутой конвоем.

— С самого начала и еще пару месяцев.

— Без перерыва.

— Да.

— Хм. Как там?

— Я был в Польше. Мы с самого начала воевали с немцами как только могли. Дрались изо всех сил.

— Is that so? [16] — c сомнением спросил Банана.

— Я говорю исключительно за свое подразделение, — ответил поляк, и в голосе его послышалась какая-то детская гордость.

— Да-да, — ответил мистер Эзра, посмотрев ему в глаза. — Я побывал там на прошлой заварушке, тогда это было обычное дело. Сбросил в армии 38 фунтов, но потом опять набрал. Сколько времени?

— Больше половины десятого.

— Скоро уже выйдет солнце, это не помешает.

И он потрусил по палубе, то поднимавшейся, то опускавшейся на волнах… Еврин в изумлении посмотрел на поляка и потом снова вслед Банане Джо.

— Вэри nice man, — сказал он. — Also вэри фанни.

— The same goes for you [17] , — ответил поляк.

— Я про мистера Эзру, — уточнил русский и показал на Банану.

— Я про обоих, — ответил поляк.

Русский задумчиво глядел на фонтанчик, следовавший за кораблем.

— Жена моя очень испугалась, — сказал он.

— Мы все тоже немного.

— И я, — сказал русский. — Пойду успокою ее.

Поляк заглянул в салон. Тот был почти пуст; девицы МакЛоклин тоже не было видно. Она сбила поляка с толку и ему хотелось с ней поговорить.

Он сделал несколько кругов по прогулочной палубе, ходившей под ногами то вверх, то вниз, и каждый раз, когда он встречал деголлевских офицеров, производились обмен светскими улыбками и уступание дороги в довольно узком проходе между поручнем и стеной салона. Через три круга он остановился, идя вдоль левого борта, и пошел в обратном направлении, чтобы не обременять их, но, когда вышел к правому, оказалось, что те тоже повернули и встретились с ним перед дверью. Тогда французы проскользнули внутрь.

Он сделал еще полкружка по черной палубе и остановился, прислонившись к мокрым стойкам. Туман начал истончаться в густую светлую мглу, и из-под нее проступало солнце, так что диск его становился хорошо виден. Отчетливо чернел силуэт катушки с кабелем, лежавшей на корме.

Снаружи над водой ветер выдувал дыры в пелене тумана: она уже не лежала неподвижно повсюду, а легкими обрывками неслась по ветру.

Внезапно выступила корма судна, шедшего перед «Барамой»: близкая, неожиданно высокая, внизу лежала глубокая тень и хлестали лопасти винтов.