Они проехали к зданию клуба, на котором еще сохранились коммунистические лозунги, объехали памятник Ленину, остановились у входа. Человек десять вышли встречать его.

Потом все было именно так, как и представлял себе Лидер: долгие речи, аплодисменты, тосты, восславления его, Кара-Огая, полководческого, политического таланта, щедрого сердца, открытой души, зоркого глаза и твердой руки.

Вдруг у него защемило сердце, он вышел на улицу. Со стороны города донесся едва различимый отзвук взрыва, будто дальняя гроза за горизонтом. Но никакой грозы, конечно, быть не могло. "Пацаны, что ли, хулиганят с гранатами?
– подумал Кара-Огай. Слишком много оружия бродит по рукам. Раздать легко, отобрать трудно..."

"Поеду домой",- неожиданно решил Кара-Огай.

При подъезде к городу он увидел зарево, отблески которого окрашивали редкие тучки на небе. Кара-Огая поразила эта картина, хотя в последнее время немало повидал страшных пожарищ. "Беда",- понял он, буквально нутром ощутив холодный ужас.

– Гони!
– крикнул он водителю, и тот молча, ничего не спрашивая, выжал педаль до отказа.

В той стороне был его дом.

Не дожидаясь, пока машина остановится, он выскочил, безотчетным движением вытащил из кобуры пистолет. Ворота были распахнуты, в ярчайшем свете огня метались человеческие тени... Не помня себя, Кара-Огай бросился к дому н огненному монстру, в который превратилось его жилище. Он не ощутил жара, почувствовал, как затрещали волосы на бороде. Кто-то оттащил его.

– Где Люся? Люся! Где она, кто знает, скажите!

Он хватал за грудки людей, которые суетились с ведрами. Но никто не отвечал. Кара-Огай тряс пистолетом, ходил вокруг дома и кричал, стонал, как умирающий, никому не нужный вожак стаи...

– Где пожарные машины?
– кричал он осевшим, чужим голосом, забыв, что их давно сожгли на городской демонстрации, когда на колонну его сторонников пустили мощные струи из водометов.

Сколько они тушили - никто уже не скажет. Время останавливается, когда начинают ход стрелки человеческого горя. Дымный воздух стал рассеиваться вместе с забрезжившим рассветом. На том месте, где у них была зимняя кухня, почерневший Огай и нашел свою страшную находку. Обугленное тельце, на остатках пальцев едва различимы три кольца с тремя разными камнями н алмазом, изумрудом и рубином, которые он подарил Люсе.

– Уходите, уходите все,- не поворачиваясь, глухо сказал он людям, стоявшим за его спиной.

Они безмолвно подчинились. И тут он некстати подумал, что если б не выехал на "мерседесе" - и он бы сгорел. Кара-Огай еще раз пристально посмотрел на то, что осталось от Люси, вздохнул, обошел вокруг дома. "За что такие испытания?" - горько подумал он, в одночасье вспомнив и голодное детство, и лагеря, и жестокие драки, и тупую, бессмысленную работу в чайхане... Он вышел на улицу и увидел двоих.

– Брат, прости, я не виноват!

Кара-Огай потемнел лицом.

– Пошел прочь, негодяй! Ты мне не брат! Как ты допустил, что эти скоты подложили в мой дом бомбу? Почему ты не умер?

– Я уходил... Казик опустил голову. Но не надолго! Вот он оставался. Ты у него спроси!

Сирега бухнулся в ноги Кара-Огаю.

– Не виноват я, Кара-Огай! Клянусь матерью! Здесь стоял! А потом как рванет! Я ворота открыл, а там что-то страшное! Не подойти... Я кричать стал, людей звать, боевики из штаба приехали, тушить стали... А потом вы приехали...

– Ты врешь, шакал!
– Кара-Огай с силой пнул Сирегу ногой, тот упал в грязь. Ты бросил ее! Ты сам взорвал дом вместе с фундаменталами.

– Я клянусь!
– Сирега вскочил.

– На том свете поклянешься. Кара-Огай вытащил пистолет, взвел курок, но в последнее мгновение одумался: "Ведь скажут, за любовницу убил". Потом с тобой разберемся. Судить будем. Он повернулся к Казику: - Отведи его в штаб. Пусть закроют в подвале.

Казик охотно подчинился, подобрал автомат Сиреги, бодро рявкнул:

– Давай, пошел!

* * *

А в это время Люська, живее всех живых, валялась на диване у лучшей своей подруги Зойки и слушала радиоприемник. Телевизор у хозяйки давно сломался, чинить было негде, но для воскресшей мадам Шрамм дежурные мелодии эфира звучали лучшим гимном свободы, торжества и восторга. Она упивалась сладким чувством победы над мужчинами - ее утомителями и поработителями. О, жалкий Иосиф со своей теорией извечной сексуальной неудовлетворенности масс, несчастный "копошилка", ни на что не способный. Липкий пачкун! Она расхохоталась, вспомнив, как застала своего супруга с так называемой любовницей! Боже, как он перепугался! А ведь на что-то еще надеялся! Люся вскочила, стала ходить по комнате. На ней осталось то же платье, в котором она выбежала из дома. "Наверное, дедушка переживает,- подумала она. Старикашка, который возомнил себя Зевсом... А я, хитрая Даная, сбежала..."

Вернулась Зойка, принесла пакет с фруктами, купленными на базаре, шампанского не достала, вино кончилось, осталась одна водка. Она не поскупилась, взяла сразу три бутылки. Люся скривилась, но делать было нечего: не посылать же ее снова и Бог знает куда.

– Ну, рассказывай!
– нетерпеливо произнесла хозяйка. Глазки ее горели от нетерпения. Весь город о тебе говорит...

– Без тебя знаю!
– хвастливо бросила Люся, хотя почувствовала, как начали дрожать поджилки. Давай мы с тобой, подружечка, сначала выпьем! Ты лучшая подруга - все без утайки скажу... Жизнь - сказка! Почти каждый день золото, кулончики приносит, чулочки, парфюмерию французскую - я в жизни такую не видела... Но - сиди во дворе. И ни шагу. Иоська ангелом показался после этого сатрапа. Однако не возвращаться же... Решила я сбежать от такой веселой жизни. Но как? Этот баран Казик целый день меня пасет, как овцу блудную. Один раз за ворота выскочила - дальше угла не дошла... И тут вот случилось - праздник у них. Чего-то освободили, кого-то победили... Собирается он, целует на прощание, осторожней да осмотрительней будь, говорит, а то пожары в городе, в больнице психической много народу сгорело... В общем, оставил мне в охрану того же Казика гадкого и еще одного парня - он за воротами стоял, тоже охранял. Только Огай уехал, приходит этот тип. "Слушай, сестра, я чуть-чуть уеду, ладно? А ты одна посиди!" Братик нашелся... Как будто без него усохну... Катись куда хочешь, говорю. А он, скот, ставит передо мной детский горшочек и говорит: "Вот, возьми, если захочешь а-а". И, представляешь, закрывает дверь на ключ. А у меня свой ключ был. О нем никто не знал... Уехал он, и тут я решилась: надо убегать, сейчас или никогда. И красного петуха им пустить, чтоб в суматохе про меня забыли. Выхожу как есть, парень этот меня заметил. Спрашивает: "Далеко ли собрались? Я за вас головой отвечаю..." Ну и всякое такое. А я ему, как последняя скромница, говорю: скучно мне, одиноко. Приглашаю в дом чаю попить. Он ни в какую: нехорошо да неудобно. Потом все же согласился: "Ладно, Казик через два часа обещал приехать, а хозяин еще позже..." Беру его за руку, как школьника, он даже упрел от неожиданности, и веду не в комнаты, а в маленький чуланчик, там старые овчины хранились. Толкаю вперед, закрываю дверь, он ни черта не понимает. А я - к нему на грудь. Ну, тут он сообразил, что к чему, стянул с меня все, что на мне было... И сама понимаешь. Ух, и жеребец! Из тюрьмы его освободили - голодный, можешь себе представить...