– По какому случаю праздник?
– грозно спросил он.

– Да вот тут откуда-то коньяк появился,- подал голос Штукин.

– Коньяк от благодарного народа,- пояснил Лаврентьев. Но это вовсе не повод для радости. Если нет других причин, будем считать это официальным приемом. Гостей в полку последнее время много, одних беженцев пару дней назад было две тысячи... Вот и сосед решился нанести визит,кивнул командир в сторону Угурузова.

– Да, давно собирался, раньше все как-то... отозвался начальник тюрьмы.

– Потерпи уж, не перебивай, потом слово дам,- остановил его Лаврентьев. Видишь, даже и американцы научились слушать.

– Я не американец,- буркнул Сидоров.

– На приемах принято произносить официальные речи, а потом уже говорить о дружбе и взаимной любви. Но я всяческим этикетам не обучен, да и не нужно это сейчас... Итак, сначала о дружбе, потом о любви. Костя, разлей под мои простые мысли, которые завершатся тостом... За этим столом сидят представители дружественного народа, не говоря уже об американской стороне. Хамро, человек, волею судьбы очутившийся в моем полку, бывший заключенный из тюрьмы напротив. Плов - это его рук дело, надеюсь, все ему скажут спасибо. Рядом с ним сидит начальник тюрьмы полковник Угурузов... Факт сам по себе ничего не говорящий, если исходить из того, что все люди братья. Да и признаем, в наше время этим не удивишь. Хамро мы ценим за то, что он отличный повар, нас мало волнует, кем он был недавно. А вот Угурузов, начальник при пустой тюрьме и полном городе зеков, вызывает жалость, и нынешнее его качество не поддается определению... Не обижайся, ты не один такой. И не унывай, еще понадобишься новой власти... Наше время - время торжества красноречивых идиотов. Идиотизм - это не психическое расстройство, это болезнь масс. Как можно так быстро, весело и вприпрыжку переломать все вокруг, включая чужие головы, считая, что они плохие и старые, и не сделать ничего взамен... Ну да ладно, жизнь наша, что каша: сегодня без масла, завтра без крупы... Но успокаивает, что все болезни заканчиваются и исхода, как известно, всего два. Я хочу выпить за выздоровление.

Все дружно выпили и набросились на плов, опустив носы в миски. Хамро украдкой огляделся: поглощали исправно. Впервые за последние годы он почувствовал себя человеком на своем месте.

– А теперь, как и обещал, о любви... произнес командир и поднялся. Когда-то нашей Олечке я сказал: "Любовь к женщине - это такая частность по сравнению со всей несоизмеримой способностью человека, то есть мужчины, к любви". Я даю возможность всем присутствующим в течение пятнадцати секунд оценить глубину мысли. Кто хочет высказаться?

Оля встревоженно посмотрела на Евгения Ивановича.

– Очень верная мысль!
– поспешил высказаться Костя.

– Одно в другое не мешает,- перевел ответ Фывапки Сидоров.

– А сам как думаешь, не мужик, что ли?
– рявкнул Лаврентьев.

– Наверное... пожал тот плечами.

– Мысль глупа и вредна,- подвел итог обсуждению командир. В чем я и сознаюсь перед Олечкой. Любовь к женщине - это главное, а остальное - уже частности. Потому что мужчина, не способный любить женщину, не сможет любить все остальное, что вообще можно любить. В этом я и признаюсь, Олечка.

– В чем?
– еле слышно, одними губами спросил объевшийся пловом единственный солдат полка Чемоданаев.

– Оля, я признаюсь в том, что люблю вас. Говорю при всех. И хочу жениться...

– Вы с ума сошли,- скороговоркой произнесла Ольга и выскочила из-за стола.

Командир проводил ее веселым взглядом, поднял стакан:

– За любовь мы и выпьем!

Фывапка, которой слово в слово перевели содержание последней тирады, захлопала в ладоши.

Командир выпил, опустил стакан, бросил Штукину:

– Пройдусь по территории.

Он не стал догонять Ольгу, все, что надо было сказать сегодня, он уже сказал. Пусть подчиненные пошушукаются, попьют коньячку, а завтра он даст им за что-нибудь крупный нагоняй. Просто так, чтобы не думали, что у него слишком уж душа нараспашку. В конце концов признание было нужно ему и, возможно, Ольге. Все остальные должны благоговейно воспринять информацию, доведенную командиром. "Пусть Ольга, черт побери, прочувствует, что такое первая полковая дама..." - подумал он. Жаль, что не оценила его порыв. Может, подумала, что это оригинальничанье. Но разве такими вещами шутят?

Еще утром Лаврентьеву и в голову бы не пришло то, что он сделал вечером. Спонтанное признание - это вспышка искренности человека. Правда, потом может прийти сожаление; человек - противоречивая скотина: сегодня кукарекает, завтра ржет, а послезавтра хрюкает. Особенно это свойственно мужчинам. "В этой ситуации я, наверное, похож на фюрера, который учудил жениться перед тем, как отправиться на тот свет",пришла аналогия.

* * *

...На следующий день после дежурства Ольга закрылась в своей комнатушке в штабе. Отдых она ненавидела еще больше, чем дежурство: все теряло свой смысл, казалось временным, непостоянным, никому не нужным. Все жили в мире ожиданий, как на вокзале, где у каждого свой поезд судьба, которая вывезет каждого в свою сторону и в назначенный час. Офицеры ждали замены, чтобы уехать и никогда больше не возвращаться "в эту дыру". Мятущийся Лаврентьев, кажется, постепенно сходит с ума, но сходит вполне рационально. Он мечтает заменить всех ветеранов и сохранить какое-то подобие полка. Сидим на пороховой бочке, улыбаемся, на что-то надеемся... Женька просто спивается. Алкоголик! Здесь все алкоголики. "И почему-то именно они объясняются мне в любви. Другие не объясняются. Если им что-то и надо, то гораздо более приземленное, например, одна ночь с экстазом. Как все мерзко... Правда, никто не осмеливается. Боятся... Я командирская шлюха, которая ни разу с ним не спала. И поэтому все равно шлюха. И все равно обидно".

Она долго сидела на койке, оцепенело глядя в пустоту, потом подошла к зеркалу, откинула назад соломенную копну волос, оглядела себя, выгнув грудь, провела руками по талии, бедрам; сбросила рубашку, оставшись в одних трусиках, повернулась спиной, скосив взгляд, заглянула в зеркало: и сзади была хороша и стройна. Только никому не нужна в этом логове! Она вспомнила, как Лаврентьев разговаривал по телефону с сыном, как неожиданно изменился его голос, как увлажнились глаза, он подпер щеку рукой, чтобы никто не заметил его слабости. "Не нужна я ему, вернется к своей. Там все будет по-другому, там совсем иной мир. И то, что здесь кажется искренним и чистым, за тридевять земель отсюда просто не может существовать. Другие мысли, чувства, ценности. Все забудется. И пьяный его кураж... Как он мог такое сказать? Весь полк будет смотреть на меня и ухмыляться. А ему, алкоголику, нипочем. Недаром говорят, что у пьяниц сначала атрофируется совесть, а потом печень..."