Держа голову опущенной, я сосредотачиваюсь на обуви Гарри, но он стоит невероятно неподвижно.

— Ты уверена…?

— Просто скажи мне.

— Он был застрелен. Это была случайность, которую нельзя было предотвратить.

Дыши.

Просто дыши.

— И что, его убил какой-то псих с пистолетом? Он стал мишенью?

— Нет.

Я заставляю себя поднять голову.

— Тогда что?

Его челюсть сжимается, и он на мгновение отводит взгляд, будто подбирая слова.

— Он попал под перекрёстный огонь.

Перекрёстный огонь? Как, блять, перестрелка? Это, конечно, невозможно. Откуда, чёрт возьми, Гарри мог знать…?

Моё сердце останавливается.

— Ты был там… не так ли?

Его горло сжимается, когда он говорит.

— Нет. Меня там не было.

— Тогда откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю людей, которые были вовлечены.

Когда я откидываю голову назад, он говорит:

— Назови меня эгоистом, но я не был готов разрушать твою невинность, приглашая тебя в этот мир.

— Что ты пытаешься мне сказать?

Он подходит ближе, большим и указательным пальцами приподнимает мой подбородок. Он наклоняет голову, боль усиливается на его лице, когда он говорит:

— Реальность такова, что мы были просто двумя мальчишками, которые продали свои души, чтобы обеспечить свои семьи.

— Гарри…

— Джек был частью самой печально известной преступной группировки в городе.

Преступной группировки?

Эта идея кажется нелепой, но в то же время совершенно правдоподобной. Это означало бы не только то, что он был преступником… но и то, что Гарри — тоже один из них.

Это осознание похоже на попадание пули в грудь, но без боли.

Одна мрачная мысль пересиливает мой здравый смысл.

— Ты всё ещё часть этой… группировки?

Он делает паузу на мгновение, но в конце концов кивает.

— Это больше похоже на общество. Мы все участвуем в организованной преступности.

Мой голос тих, когда я спрашиваю:

— В какого рода преступности?

Его рука остаётся на моём подбородке, пальцы тянутся, чтобы обхватить мою щёку.

— Во всём, что ты можешь себе представить.

— Во всём? — мой голос срывается.

— В пределах разумного. Мы не вовлечены в торговлю людьми или что-то подобное. В этом безумии у нас есть некоторые моральные принципы.

Я даже не замечаю, что мой рот открыт, пока Гарри не закрывает его лёгким нажатием на подбородок. Я качаю головой, пытаясь осмыслить всё это.

Он умоляет:

— Скажи мне, о чём ты думаешь.

— Зачем тебе всё это?

Он громко прочищает горло.

— У каждого из нас были свои причины для вступления, но мы с Джеком были больше всего ориентированы на семью.

Я пытаюсь игнорировать боль в груди.

— Мне нужно было платить по ипотеке. Я должен был заботиться о Греге. У Джека были свои причины, но деньги никогда не были для него конечной целью.

Боль в моём сердце быстро сменяется горечью.

— Ты никогда не собирался мне рассказывать? Это выяснилось только потому, что я вынудила тебя!

— Прости меня за попытку защитить тебя, — возражает он. — Если быть с тобой честным, принцесса, я бы, наверное, боролся за то, чтобы сохранить это в тайне всю твою жизнь. Возможно, мне следовало быть осторожнее, но я, чёрт возьми, не жалею о том, что скрывал это от тебя.

Я отвожу взгляд, пытаясь разглядеть хорошее в его словах.

Почему все мужчины в моей жизни считают, что могут принимать решения за меня? Хотя в словах Гарри есть крупица добрых намерений, я должна быть хозяйкой своей собственной судьбы.

— Моя семья знает? — спрашиваю я.

Он опускает голову и качает ею.

— Тогда кто это замёл?

Впервые спокойный внешний вид Гарри даёт трещину. Его пальцы сжимаются на моей щеке, и я отнимаю его руку от своего лица, побуждая его говорить.

— Наш босс.

Я роняю его руку, словно от удара током, и спрашиваю:

— Зачем ему это?

— Чтобы избежать подозрений.

Этот человек… этот незнакомец замёл его смерть. Моя семья и я были вынуждены хоронить и оплакивать тело, которое даже не было моим братом.

Хотя я должна была бы бушевать от этого осознания, облегчение перевешивает всё. Реальность того, что мои подозрения последних лет не были напрасными, заставляет слёзы навернуться на глаза.

— Откуда мне знать, что всё, что ты мне только что сказал, — правда?